Да не оставит надежда

Анна решила последовать совету Якова и не ждать его дома, а идти к родителям одной, точнее в сопровождении Марфы. По дороге она завела разговор о том, о чем хотела поговорить с ней ранее: — Марфа, мы с Яковом Платонычем решили, что у тебя будет полтора выходных дня — вторая половина субботы и все воскресенье. Тебе нужно отдыхать, а нам… — Анна не знала, как лучше выразить мысль о том, что они с мужем хотели бы проводить время наедине. Марфа догадалась, о чем хотела сказать хозяйка, и вспомнила беседу с князем, в которой заверила его в том, что понимает, что супружеской паре нужно бывать одним, без посторонних глаз, и что она всегда может куда-то уйти, например, на рынок, если молодые настроятся на романтический лад. — И Вам хочется делить с ним приятные мгновения. — Да, Яков Платоныч, как ты сама знаешь, много времени проводит на службе, бывает занят там до позднего вечера и даже в выходные… Может, в какие-то у него не будет ничего срочного, и мы сможем побыть вдвоем… — Анна Викторовна, как Вы скажете, так и будет. — Марфа, а чем ты занималась, служа у князя, когда у тебя было свободное время? — Когда Его Сиятельства в усадьбе не было, приятельниц навещала, например, жену управляющего нашего или жену кузнеца в деревне. С Демьяном встречалась, когда он не занят был… В выходной день иногда в Петербург ездила, а там уж занятий разных вдоволь. С Демьяном иногда время проводила. Еще барышню свою Лидию Даниловну с ее семейством посещала, просто гуляла в городе на набережной или в Летнем саду. Даже в театре была не раз. — В театре? — поразилась Анна, в столице и прислуга посещала заведения, о которых ей оставалось лишь мечтать. — Ну не в ложе или первых рядах, конечно, на галерке… Помню, один раз курьез приключился. Повел меня Демьян в Александринку, а там Его Сиятельство в ложе каких-то знакомых. Заметил нас и чуть улыбнулся. — Что же Демьян не знал, что князь в театр собирался? — Знал. Только у него впечатление создалось, что в Эрмитажный. Его Сиятельство приказал Трофиму только до ресторана его довезти, где у него была встреча назначена, а вечером он потом сам доберется, его знакомые по дороге завезут, им самим недалеко. А недалеко — это же Эрмитажный театр, до него от дома Его Сиятельства пять минут ходьбы. Понятно, что из театра он не пешком бы шел, негоже князю во фраке по улице разгуливать. — А дама его как же? Неужели Пал Саныч ее своим знакомых поручил? — не могла поверить Анна. — Дама? Так он без дамы был. Нет, дамы в ложе были, но одна с супругом своим, они оба примерно возраста Его Сиятельства были, а вторая дама уже совсем в годах, либо его, либо ее матушка или какая другая родственница. Вот ей князь компанию и составлял. И вряд ли у него к ней было что-то помимо уважения. — Тебе потом из театра пришлось одной куда-то добираться? Не страшно было? — Почему одной? — Ну так Демьян, наверное, домой поспешил, чтобы князю услужить. — В чем? — Ну помочь раздеться… Марфа недоуменно посмотрела на Анну Викторовну: — Павел Александрович разве дитя малое или недужный какой? Да и не напивается он, слава тебе Господи, в стельку, как другие господа, чтобы быть не в состоянии фрак снять и в домашние брюки с курткой переодеться… Если б Демьян прежде Его Сиятельства дома появился, тот бы ему первый выговорил, как он мог меня не проводить так поздно… — А где ты оставливалась тогда? В гостинице? — Ваша Милость, если Вы к тому, что там можно было бы с Демьяном ночь провести, чтобы Его Сиятельство не знал… То нет, не было у нас такого никогда… У него в квартирке было несколько раз, когда Его Сиятельство надолго в отъезде был, включая тот, когда он внезапно вернулся и понял, что Демьян со мной… Это еще до того случая в театре было… Еще у барышни моей пару раз ночевала, как в тот раз, когда с Демьяном в Александринке были, она сама настаивала. — А в Мариинском театре ты была? — продолжила интересоваться Анна жизнью Марфы до Затонска. — Была однажды. Поют, конечно, так, что за душу берет, но вот не понятно ничего… Пьесы мне больше по душе… — А Павел Александрович в Мариинке любит бывать? — Нет, до оперы он не охотник. Разве что даме какой компанию составить, которой в новом наряде и драгоценностях хочется там показаться в его сопровождении. — С графиней был? — Сомневаюсь. Разве что, опять же, если она хотела себя в его обществе показать. А вот с той, что Вы сказали, в Италии живет, был. Дай Бог памяти, про что они тогда говорили. А, про «Бездну». — «Бездна»? — переспросила Анна. — Не слышала про такую оперу. Ты уверена? — Постойте, не «Бездна», а «Пучина». Я слышала случайно, как та дама говорила про «Пучину», мол, хорошо бы это поставили в Мариинке. Сходили бы туда с Вами еще раз, насладились прекрасной музыкой. — Пуччини! — догадалась Анна. — Итальянский композитор. Я читала про такого. Говорят, его ожидает блестящее будущее. — Да, Его Сиятельство тоже говорил что-то подробное, но я не расслышала, уже далековато от большой гостиной была. — А на балет Павел Саныч ходит? — А что ему делать на балете? Вы уж извините за прямоту, Анна Викторовна, слава Богу, он не их тех мужчин, кто волочится за вертихвостками, которые свои телеса на всеобщее обозрение выставляют, у него в полюбовницах только дамы из высшего общества, а не особы полусвета… Анну настолько развеселило такое мнение, что она не удержалась от смеха, и у нее на глазах появились слезы. — Что же на балет мужчины ходят только для того, чтобы себе любовниц там подыскивать и потом любоваться на них? — А для чего еще господа туда ходят? — ответила вопросом на вопрос Марфа. — Ну а как же дамы? — А вот этого я совсем уразуметь не могу… Могу понять, что пение любят слушать, хоть и на языке не нашем, но лицезреть прыжки да верчение волчком в неглиже… Это как девицы из заведения вышли гостей развлекать… Видала я в газетах картинки с ними, срам один… Конечно, Ваша Милость, суждения у меня недалекие, но какие уж есть… — А мне бы хотелось посмотреть балет хоть разок… — мечтательно произнесла Анна. — Тогда с Его Сиятельством сходите. С мужем лучше не ходить, чтобы не присутствовать при том, как он на этих бесстыжих одалисок пялится. — А если бы тебя доктор Милц на балет пригласил, ну приехала бы какая труппа на гастроли? Тоже бы про него что нелестное подумала? — Анне захотелось узнать, что скажет по этому поводу Марфа. — Так доктор все же в своем уме, чтобы такое предлагать… Микроскопом он попытаться завлечь может, но балетом… — Марфа, ты пойдешь к нему? — Если с Вами, Ваша Милость, то пойду. Нехорошо человеку отказывать, коль так старается. — А на прогулку на реку, стрекоз смотреть? — Ну это, пожалуй, лишнее. То ли я стрекоз не видала. — С Александром Францевичем не видела. — Анна Викторовна, Вы куда клоните? Вы что же меня на прогулку с доктором подбиваете? Он очень приятный человек, но незачем ему давать надежду на то, чего быть не может. — На что? — На ухаживания. У меня же с Демьяном отношения. Я не из тех, кто морочит голову мужчинам, тем более тем, кто с намерениями… — высказала свою позицию Марфа. — А если доктор Милц за тобой будет ухаживать… без намерений? — Это как? — По-дружески. По-приятельски, — объяснила Анна. — Зачем ему это? — не поняла Марфа. — Вроде не стар еще, чтоб с женщиной только приятельствовать… Или болен чем, хоть и доктор? — Он хочет тебя таким образом защитить. — От кого? — От навязчивых поклонников, которые не будут столь деликатны, как он сам. И могут причинить тебе… неудобства… — Ваша Милость, откуда такие мысли? — От Якова, — призналась Анна. — Он разгововаривал с доктором Милцем. Александр Францевич опасается, что найдутся мужчины, которые будут тебя преследовать… — То есть иными словами домогаться? Анна Викторовна, да что я девочка молоденькая, чтоб за мной ухажеры бегали? — Марфа, пока мы с тобой идем, на тебя уже два раза мужчины оборачивались. — Чего им на меня смотреть? Вон Вы такая видная дама, не один голову свернет, чтобы Вас взглядом проводить. — Марфа, так мужчины-то немолодые… — И что? То ли те, кто в возрасте, на молодых красавиц не заглядываются? Еще как! — Ну лавочник Потапов точно проявлял интерес тебе, а не ко мне. И доктор Милц. И это всего за пару дней, пока ты была в Затонске. А что будет дальше? — Ваша Милость, Вы считаете… что Вам от меня неприятности будут? — Марфа, я совсем не про это! Я о том, что в усадьбе князя и ее окрестностях все тебя знали, и, полагаю, не стали бы навязываться тебе. В Петербурге, наоборот, если мужчины и обращали на тебя внимание, то, вероятнее всего, прохожие, и от них, думаю, отделаться не составляло труда. А в Затонск ты приехала надолго, но пока здесь тебя не знают… Проявят внимание и подумают, что ты… жеманишься… Или что, чтобы… склонить тебя, нужно быть настойчивей… — Анна Викторовна, я пока почти никуда одна не хожу, только с Вами. Не будут же в Вашем присутствии мне непристойные предложения делать. А потом, когда одна буду по городу ходить, если уж кто шибко настырный будет, прямо скажу, что служу у начальника сыскного отделения Штольмана и адвоката Миронова, вмиг отстанут. Кому захочется с полицейским чином да адвокатом из-за женщины связываться, когда вокруг других кандидаток в полюбовницы полно. Ваша Милость, не берите в голову, все обойдется. Пойдем-те лучше посмотрим, как розы прижились, — Марфа открыла тяжелую калитку в заборе дома Мироновых, к которому они подошли. Розы у беседки выглядели так, словно росли там давным-давно. — Это ты их посадила? — Конечно, Анна Викторовна, не старик же и не Прасковья. — Мама, разумеется, обрадовалась. — Ну еще бы, князя, дяди ее зятя, ведь подарок, не абы кого, из сада Его Сиятельства. Зацветут, такая прелесть будет. Мария Тимофеевна станет гостей приглашать и распоряжаться специально чай в беседке накрывать… Анна вспомнила, как в начале знакомства со Штольманом она вернулась на велосипеде домой и увидела, что мама разговаривала с ним в этой беседке. Тогда они с Яковом Платоновичем пошли гулять в сад. Штольман сказал, что ему льстит ее внимание, и теперь его наверняка запишут в ее женихи. Она спросила его, боится ли он этого, а он ответил, что опасается. А она заметила, что он так не похож на человека, который боится пересудов… И все же Штольману было неприятно, что о нем в их городке ходили слухи, уже не про его прошлое в Петербурге, а про настоящее — про то, что он оказался незаконным сыном князя… Хорошо, что его приняли родственники — Павел Александрович и Александр, причем Павел принял не только своего племянника, но и его и тестя с тещей, иначе бы не послал Марии Тимофеевне розы из своего сада. А где же велосипед? Анне нравилось кататься на нем, а теперь она почти забыла о любимом развлечении. Да, она больше не барышня, замужем — за тем мужчиной, с которым, собственно говоря, благодаря этому велосипеду и познакомилась. Должно быть, пылится в сарае, а ведь ему можно было бы найти применение. У Анны возникла замечательная, как ей показалось, идея. — Мафра, а какое у тебя отношение к женщинам, которые ездят на велосипеде? Ты также считаешь это неприличным, как и танцевать в балете? — Ну если женщина одета подобающе, то ничего зазорного в том нет. Велосипед, конечно, мужчинам подходит больше, но я и дам в столице на нем видала. Понятно, необычно, но зато добраться быстрее можно, куда надо, и в городе, и в деревне тоже. Вон, Его Сиятельство, бывает, на речку на велосипеде ездит, чтобы искупнуться там. Лошадь для этого не приказывает седлать, если, конечно, на прогулку верхом сначала не собирается. — Пал Саныч ездит на велосипеде? — такая новость о Павле для Анны оказалась неожиданной. — А что в этом такого? Ему нужно себя в хорошей форме держать — должность обязывает, а велосипед это тоже упражнения, Демьян так говорит. Саша, то есть Александр Дмитриевич, тоже катается на нем, но он больше для удовольствия, у него в Гатчине свой имеется, Павел Александрович ему подарил. А вот Демьян, тот по делу берет, знаю, что до управляющего нашего несколько раз на нем ездил. — Демьян велосипедом князя пользуется? — Так Его Сиятельство настоял на том, чтобы он научился, а если уметь, то чего ж это не использовать, коль возможность есть. Демьян как-то и меня пытался учить… — Тебя? — воодушевилась Анна. Как раз это ей и было нужно. — И как, у тебя были успехи? — Да не шибко, юбка путалась. Для этого особая одежда надобна. Как та, в которой Вы были, когда Александр Дмитриевич учил Вас на лошади ездить. — У меня тоже на лошади не очень получалось, хотя Александр и говорил другое… Хорошо, что Александр тогда приехал к Пал Санычу. — Конечно, хорошо. Понятно, тоскует он по батюшке, видела я его пару раз, когда он один был, так у него на лице такая печаль была, аж сердце у меня защемило… Но с Павлом Александровичем ему все же повеселее. Жаль только, что видеться они часто не могут, у Его Сиятельства служба, а у Александра Дмитриевича сейчас обязанности, с поместьями связанные… — А у тебя самой как с обязанностями? Ты маме только прически делаешь? Или она еще к чему тебя привлекает? — спросила Анна о том, что ее волновало. — Прически и так по мелочи пару раз, но я сама вызывалась. Кружево на оборке платья подправила, которым она, видно, за сучок какой-то зацепилась. Когда у ее сестрицы были, воротничок к ее платью пришила. Да не беспокойтесь, Анна Викторовна, не перетружусь я, и Вам с Его Милостью из-за этого никакого урона не будет. А Мария Тимофеевна все же хозяйка в том доме, где я живу, не убудет у меня любезность какую ей оказать… — Пойдем в дом, я хочу с родителями повидаться. Прасковья вытирала пыль в столовой и, завидев молодую хозяйку в компании прислуги, которой потакала, стала еще усерднее возить тряпкой по раме зеркала. — Прасковья, мама где? — В город ушла. К ужину вернется. — А отец? — В кабинете, где ж ему еще быть. — Марфа ты иди к себе отдыхай, я зайду к папе. Прасковья что-то пробурчала себе под нос. Анна осторожно приоткрыла дверь в кабинет отца, адвокат изучал какие-то бумаги. — Папа, ты занят? — Нет так чтобы очень. Проходи. — Мне нужно поговорить с тобой насчет Марфы. — Что то не так? — Да, не так. — И чем же она тебе не угодила? Князю Ливену могла угодить, а тебе нет? — усмехнулся Виктор Иванович. — Не привередничаешь ли ты, моя дорогая? — Дело не в этом. Марфа — замечательная, помогает нам во всем. Я беспокоюсь за нее. — У нее какие-то проблемы? Я требуюсь в качестве адвоката? — Нет, ты требуешься в качестве… хозяина дома. Марфа рассказала мне про одну нехорошую ситуацию. Мне не хотелось бы, чтобы подобное повторилось или случилось еще что похуже… Кто-то рылся в ее вещах. — Ну не Маша же! — Нет, не мама. Вряд ли бы она стала копаться в Марфиных сундуках. К тому же, ее тогда не было дома, она была у тети Липы. — Ну остается, пожалуй, только Прасковья. Хотя в это верится с трудом. Сколько она у нас служит, у нас ничего не пропадало. А у Марфы что-то взяли? — Нет, все на месте. У нее есть несколько ценных вещей, но одну она решила, от греха подальше, принести к нам домой. Она считает, что Прасковья этого пока не нашла. А я боюсь, а что если Прасковья все же это видела… и станет наушничать об этом маме… А та, не разобравшись, устроит… бурю… — И что это за предмет? — Мужская фотография. — Кавалера Марфы? Марфа не замужем, почему бы ей не хранить снимок своего любовника? — Папа, на нем три мужчины. Миронов, не дослушав дочери, рассмеялся: — И все три ее любовники? Аня, брось. Если у нее карточка трех мужчин, то это точно не тот случай, когда можно подумать о чем-то… непристойном… Может, на ней ее братья. — Папа, на снимке князья Ливены! Дмитрий Александрович, Павел и Саша! — Однако… И откуда она у нее? Случайно прихватила из усадьбы князя? — Ну знаешь ли… — сердито посмотрела Анна на отца. — Это Павел Александрович подарил ей перед ее отъездом к нам. На память. Виктор Иванович задумался: — Аня, господа не дарят семейных фотографий прислуге… если она, конечно, не имеет для них… особого, я бы даже сказал, исключительного значения… Однако, Павел Александрович не тот мужчина, который мог бы завести роман с прислугой, да еще в своем доме, — с уверенностью сказал он. — Конечно, не тот! Он подарил Марфе фотографию не из-за того, что там он сам. А так как на ней запечатлен покойный Дмитрий Александрович, которого она очень уважала, а также Саша, о котором она заботилась, как няня, когда он был маленький… Видишь, даже у тебя появились мысли… в том направлении… Но ты сразу же оставил идею о том, что у князя Ливена могла быть связь с Марфой, потому что ты знаешь, что он за человек… А Прасковья не знает… Что если она все-таки видела этот снимок и начнет намекать маме, что Марфа… не такая безгрешная, какой хочет казаться? А мама, зная, что Павел Александрович… любитель женщин, вообразит себе Бог знает что… Я не хочу, чтобы и о Марфе, и о Павле мама думала плохо. — И Марфа, насколько я могу представить, тоже опасается этого. — Нет, Марфа больше беспокоится за репутацию Павла Александровича, все же он наш родственник. О себе она не очень переживает. А я переживаю именно за нее. Мне кажется, Прасковья невзлюбила ее, так как завидует ей… Марфа моложе ее, красивая, с гардеробом, который вряд ли бывает у обычной прислуги… И мама не позволяет себе вести себя с Марфой так как с ней — покрикивать, шпынять ее, Марфа ведь не ее прислуга… — И чего ты хочешь от меня? — Если такое все же случится — Прасковья пустит слух о Марфе, а мама ей поверит, ты должен сказать свое веское слово. — Скажу, — пообещал Виктор Иванович. — Папа, я люблю тебя! — Анна поцеловала отца в щеку. — А когда я не иду у тебя на поводу? — И тогда тоже. Но когда идешь — больше, — пошутила дочь адвоката. Анна хотела подняться к себе в комнату, но передумала и пошла в сад, в ту аллею под деревьями, где они с Яковом Платоновичем гуляли, а потом, когда уже были женаты, целовались. Воспоминания об этом подняли ей настроение. Как все же хорошо, что они с Яковом вместе. В саду ее окликнула мама — ужин был готов. Штольман пришел к Мироновым, как только семья села за стол. Анна уже не особо ждала его — служба есть служба, и очень обрадовалась, что он появился: — Яков, ты все-таки сумел прийти! — Я очень старался, — улыбнулся ей муж. Мария Тимофеевна завладела вниманием зятя с самого начала ужина: — Яков Платонович, я сегодня узнала, что в Затонск приезжал Павел Александрович. Стоило мне только уехать к Липе, как Его Сиятельство тут как тут! И по каким же делам он здесь был? — полюбопытствовала она. — Вероятно, по служебным, — ответил жене Виктор Иванович. — По личным, — одновременно с Мироновым ответил Штольман. — Так все же по каким? И что делать ему в Затонске по службе? — Маша, мало ли какие у него могут быть здесь дела. — К нам на воды собирается кто-то их членов Императорской фамилии? — с надеждой спросила Мария Тимофеевна, накручивая на палец локон. — Мария Тимофеевна, Затонску хватило и фрейлины Императрицы. Даже ее пребывание здесь было, скажем так, ни к селу, ни к городу, — выразил свое мнение начальник Затонского сыска, который ранее негласно был вовлечен в весьма своеобразное и, как потом выяснилось, сомнительное дело. — Почему Вы так говорите, Яков Платонович? Может, как раз госпожа Нежинская и порекомендовала кому-то Затонские воды? Штольман недобро ухмыльнулся про себя — чтоб такая высокомерная дамочка порекомендовала кому-то провинциальный городок? Да даже если бы он был прекрасен как Эдем, она бы расписала, какая это ужасная захолустная дыра с грязью (отнюдь не лечебной!) по колено и недалекими местными жителями. Миронов посчитал, что зять высказался таким образом потому, что был недоволен тем, что его бывшая столичная любовница заявилась в Затонск и, как он мог представить по ее нахрапистому характеру, навязывала ему свое общество, в то время как он решил для себя, что оставил связь с ней в прошлом, и уже проявлял интерес к местной барышне-медиуму, постоянно пытавшейся помогать ему в расследованиях. Но не мог же Штольман сказать при Анне, почему нахождение Нежинской в Затонске было неуместным. — Маша, приезд любой особы высокого ранга — это не только значимое событие, но и огромные хлопоты, особенно для представителей власти. Вообрази, если бы с этой особой произошло какое-то происшествие, Затонским полицейским не сносить бы головы за то, что они допустили это вопиющее безобразие. Естественно, Якову Платоновичу хочется, чтобы в Затонске было как можно более спокойно. — Вы соверенно правы, Виктор Иванович, дело именно в этом. — Мама, Павел Александрович приезжал по личным делам, точнее семейным. Он навещал нас с Яковом, поскольку далее он будет очень занят по службе. — Так ведь он только что был тут, а Затонск от Петербурга не ближний свет… — Видишь, Маша, насколько для князя Ливена важны семейные узы. Выкроил время для визита к новым родственникам даже при его неимоверной занятости. — Надо же, Яков Платонович, Ваш дядя князь и впрямь необычайно к Вам расположен. «Если бы только ко мне. А то и к Анне тоже. И к ней расположен куда больше, чем ко мне», — мысленно вздохнул Яков. — Не буду этого отрицать. Но Павел Александрович приезжал не просто повидать нас с Анной. Он привез мне часы моего деда Владимира Дмитриевича Ридигера. Моя матушка Екатерина Владимировна подарила часы своего покойного отца князю Дмитрию Александровичу, и он всю жизнь бережно хранил их. — Хранил подарок своей возлюбленной всю жизнь? — Да, и для меня это является подтверждением того, что чувства князя и моей матушки были весьма серьезными. — Да, пожалуй, это так и есть, — согласилась теща Штольмана. — И где же часы, Яков Платонович? — Дома. Я решил, что буду носить их не постоянно, а в основном по особым случаям, служба у меня, сами знаете, такая, что на ней может случиться, что угодно — завяжется потасовка, и часы, не дай Бог, разобьются. Мне бы не хотелось, чтобы одна из немногих вещей, связывающих меня с моими родителями, пострадала от руки какого-нибудь дебошира или хулигана. — Это правильно, такие вещи непременно нужно беречь… Яков Платонович подумал, к чему было приглашать на ужин, если ему не дают возможности съесть даже тарелку супа, ожидая от него мгновенных ответов на свои реплики. — Что я и пытаюсь делать. В следующий визит к Вам, дорогая Мария Тимофеевна, если не получится так, что мне придется идти к Вам прямо из участка, как сегодня, я обязательно появлюсь с теми часами. — Ловлю Вас на слове, Яков Платонович. А ты, Анна, когда покажешь нам свои обновы? Днем я заходила к мадам Бархатовой, нашла у нее прелестнейшую ленту для шляпы и решила обновить ту, в которой была, хотела, чтоб она сделала это тут же. И что бы ты думала? Бархатова сказала, что сегодня это невозможно, так как она занята заказом для тебя по требованию князя Ливена! Что он заказал для тебя в Париже шляпку и ткань для платья, которое она со своими мастерицами должна подготовить для первой примерки в понедельник. Слава Богу, я уговорила Бархатову переделать мою шляпу завтрашним утром… Анна, что же ты молчала столько времени, что Павел Александрович решил побаловать тебя новым нарядом? — Это сюрприз. — Но не для матери же, которой на него не позволили даже взглянуть! — недовольно воскликнула Мария Тимофеевна. — Мама, даже для тебя… — И для Вас, Яков Платонович? Или жена сделала для Вас исключение? — Мне посчастливилось увидеть часть туалета — просто потому, что я удачно зашел по служебным делам к мадам Бархатовой, а у нее была Анна. — Яков Платонович, опишите подарок! Не томите меня! — Не имею права, Мария Тимофеевна. Как сказала Анна, это сюрприз. Могу только, — Штольман вспомнил выражение Коробейникова, — приоткрыть завесу тайны — Анна Викторовна будет в нем неотразима. Штольман пытался есть бефстроганов, который подали после супа. Мясо было совсем неплохим, но распробовать его в полной мере у него не было шансов, так как мать Анны продолжила надоедать ему. — Яков Платонович, а как Вам новость, что Марфа, возможно, дворянских кровей? — Мария Тимофеевна перешла к другой интересовавшей ее теме. Яков Платонович удивленно посмотрел на тещу: — Я сейчас впервые услышал это от Вас, Мария Тимофеевна. — Аннушка, ты что же не рассказала об этом Якову Платоновичу? — укоризненно посмотрела жена адвоката на дочь. — Нет, мама. У Якова много дел на службе, он вчера пришел очень уставший. Яков понял, что это и была та новость, о которой Анна упомянула у Бархатовой и хотела рассказать позже. Но вчера вечером он пришел домой в дурном настроении, и Анна не стала докучать ему. — Так в чем там дело, Мария Тимофеевна? — Знакомая Олимпиады Тимофеевны признала в ней возможную родственницу. Сказала, что она вылитая ее мать. Ее брат был инженером, служил на строительстве Николаевской железной дороги как раз там, откуда Марфа. Знакомая Липы считает, что Марфа — дочь ее брата, умершего на строительстве дороги, и местной женщины, с которой у него был роман. — Всякое возможно. Разумеется, я мог бы попытаться навести справки об этом инженере. Но прошло столько лет. Не стоит слишком надеяться на результат. — Яков, Марфа решила написать об этом Павлу Александровичу. Думаю, он сможет помочь ей получить какие-нибудь сведения. «Ну, конечно! Как бы тут обошлось без Павла Александровича! Он же везде, где можно, приложит свои старания! Даже там, где его не просят!» — немного раздраженно высказался про себя Штольман, но вслух сказал: — Если так, то остается только ждать. Мария Тимофеевна приказала Прасковье подавать чай, но она вернулась в столовую с другим подносом: — Барин, телеграмму принесли. Я в окно почтальона углядела. Виктор Иванович взглянул на послание: — Маша, это от Олимпиады Тимофеевны, полагаю, что тебе. — С чего бы Липа телеграммы стала слать, виделись только что. Никак случилось что… — заволновалась Мария Тимофеевна. — Нет, слава Богу, ничего плохого, — выдохнула она, прочитав телеграмму. — Липа пишет по поводу Марфы. Дарья Георгиевна просит отпустить Марфу на пару дней, к ней завтра приезжает сестра… Марфа мне нужна завтра с утра… Но, Яков Платонович, Вы — хозяин, Вам и решать. — Нет, хозяйка — Анна, решать ей. Аня, отпустим Марфу до понедельника? — Конечно, отпустим. Только сначала нужно узнать у Марфы, хочет ли она сама туда ехать. — Прасковья! Ну что ты стоишь истуканом! Марфу позови! Да чай неси! Прислуга чуть скривилась, думая, что это не увидят, но Анна заметила недоброе выражение лица. Ох, завидует Прасковья Марфе, и раньше к ней относилась без приязни, а сейчас, когда, возможно, у нее окажутся родственники дворяне, может еще больше озлобиться. Если так случится, то придется поговорить с отцом еще раз. Прасковья принесла все к чаю, за ней в столовую зашла Марфа: — Звали, Мария Тимофеевна? — Звала. Дарья Георгиевна приглашает тебя к себе, видимо, хочет представить тебя сестре, та едет к ней в гости. — И когда меня ожидают? — Завтра. Ты хочешь поехать? — Поехала бы, если бы Анна Викторовна позволила. Дарья Георгиевна ко мне добра была. Хорошо бы ей уважение оказать. — Мы с Яковом Платоновичем будем рады, если ты поедешь, — сказала Анна. Ей было приятно, что сестра Гордиевского была так хорошо настроена по отношению к Марфе. — Тогда с утра Марию Тимофеевну приукрашу, а потом к Вам, Ваша Милость, забегу, не нужно ли что будет, а после полудни можно и в дорогу отправляться, — расписала день ответственная прислуга. — Марфа, к нам не нужно заходить. Мы сами справимся, если что. Ты как с мамой закончишь, можешь ехать. Ты знаешь, куда? — Дарья Георгиевна рассказывала, где живет. От Затонска до пристани тамошней всего часа три-четыре. До Олимпиады Тимофеевны дольше добираться. — Ну вот и хорошо. К чаю были булочки, посыпанные ореховой крошкой, опять же, недурные, но их нельзя было даже сравнить с теми, что пекла Неонилла Трофимова. Штольман мысленно упрекнул себя: «Разбаловали Вас, господин коллежский советник! В былые времена, очутившись в этом городке, Вы считали за удачу вообще поесть чего-нибудь, а уж свежего тем более». Нужно будет как-нибудь заказать для них с Анной у Неониллы — тот же курник и Мышиные Ушки, Анне они непременно понравятся. Он мог бы пойти к Трофимовым не сам, а отправить к ним Марфу. Глядишь, и у нее появились бы новые знакомые в городе. В том, что Трофимовы заинтересовались бы Марфой, которая служила под Петербургом у самого князя, он не сомневался. После ужина Виктор Иванович предложил зятю выпить в кабинете еще по рюмочке, но Штольман отказался, сославшись на то, что у него был трудный день, и назавтра ожидался такой же. Ему хотелось поскорее уйти домой. Мария Тимофеевна, услышав это, приказала прислуге: — Прасковья, сложи Анне с Яковом Платонычем, что осталось от ужина. — Так нет почти ничего, съели все. — Как так? У нас же не дюжина человек была… — Так я и не готовила столько, чтоб впрок отставалось. Вы же изволили сказать, что с завтрашнего дня до вечера воскресенья отсутствовать будете. И не знала я, что Марфа вместо того, чтобы хозяевам прислуживать, будет по гостям разъезжать. — Прасковья, чтобы я больше не слышал подобных речей в моем доме! — осадил прислугу Миронов. — Не дай Бог кому оказаться в ситуации как Марфа, когда нет семьи, и о ней ничего не известно! А возможную родную кровь важно найти не только для нее, но и для Гордиевских. Анна была благодарна отцу, что он вступился за Марфу, видимо, у него кончилось терпение лицезреть недовольство Прасковьи. Штольманы попрощались с родителями и пошли домой. Проходя мимо лавки мужского платья, Яков спросил: — Аня, как получилось, что мне заказали у Шнайдера белье? — Как ты узнал? — Пришел к нему по поводу расследования, а он мне, мол, не за исподним ли Вы, Ваша Милость, пожаловали… — с сарказом произнес Яков Платонович. — Но тебе ведь действительно пора было обзавестись новым. Вот мы с Марфой и решили, зачем беспокоить тебя по столь незначительному поводу, когда это можно сделать самим. — Хоть бы предупредили… А то я чувствовал себя полным дураком… — Яков, ты не в настроении? — Есть немного. Это все служба… — Раз уж ты сам упомянул службу. Ты не вспомнил, где ты мог сталкиваться с тем Михаилом? — Нет. Ума не приложу, где… Трудно запомнить человека с такой обычной внешностью, если с этим не связанно что-то особенное. К тому же, даже если я и встречался с ним когда-то, он мог тогда выглядеть по-другому, например, носить бороду. — А письмо от твоего сослуживца пришло? Что в нем? — Фактически ничего стоящего. Убийца настоящего Смирнова не был найден. Подозреваемые, конечно, были, но все оказались не причастны, — коротко изложил Штольман суть послания. — И что его убили просто так, ни за что, ни про что? — Почему же, его ограбили, забрали более пяти тысяч рублей и личные вещи. — Вот это да! Пять тысяч рублей! Но тогда ты должен был знать об этом преступлении, такое ведь, наверное, случается, не каждый день… — высказала предположение жена следователя. — Нет, не знал. Когда это произошло, я уже был в Затонске. Так что никакой связи, даже косвенной, с этим у меня нет. Если бы тогда я был в Петербурге, а дело вел другой следователь Департамента полиции, я бы мог что-то слышать о расследовании, в том числе и то, что казалось тогда несущественным, но каким-то образом указывало на убийцу, предположим, на того же Несмирнова. — А если он думает, что ты мог состоять в переписке с тем следователем и узнать что-то из его писем? Ну и сделать свои выводы о возможном убийце… — Состоять в переписке с Уваковым? Избавь меня Господи от общения с подобным человеком даже на расстоянии! — Так это дело расследовал Уваков?! — Да, Уваков, он занял мое место, когда меня направили в Затонск. — Какой же он гадкий, как таракан! Как вспомню про него, так передергивает! Фу! — Анна и впрямь повела плечами. — Как же Вы, Анна Викторовна, впечатлительны! — усмехнулся Яков. Анна оставила замечание мужа без внимания и продолжила рассуждать: — Но ведь тот человек мог не знать, что Уваков такой неприятный… Может, он вообще посчитал, что ты… как он… Что ему ничего не стоит расправиться с кем-то… — Аня, мы сейчас гадаем на кофейной гуще… Возможно, убитый в Затонске вообще никак не связан с тем преступлением в Петербурге. Я имею в виду, не связан напрямую. Например, купил паспорт убитого Смирнова, чтобы заниматься мошенничеством… — Почему тогда он считает тебя своим врагом, тем, кто желал ему смерти? — Ну откуда я знаю?! Анна Викторовна, я не разговариваю с духами, чтобы устроить этому допрос! — вспылил Штольман и тут же пожалел, что вовремя не прикусил язык. — Да, а я разговиваю… но не смогла ничего от него добиться, чтобы помочь Вам, Яков Платоныч, — понуро сказала Анна. — Аня, прости, я сказал лишнее. У меня сегодня был сумасшедший день, я опрашивал нескольких людей по всему городу. И то, что мне удалось узнать, не идет ни в какое сравнение с тем, сколько всего мне пришлось выслушать… по большей части не имеющего ни малейшего отношения к преступлению, совершенному на вокзале… Я устал… по-настоящему устал… Но это, разумеется, не может служить оправданием тому, что я не сдержался… — Ты устал и хотел отдохнуть, а тебе вместо этого пришлось идти к моим родителям и слушать болтовню мамы… а теперь еще и мою… А завтра у тебя еще один такой же тяжелый день, как ты сказал отцу… — Думаю, завтра будет легче, хоть, конечно, предстоит много что сделать. Но я буду не один, а с Коробейниковым. Назавтра предстояло провести допрос Соловья Разбойника, это был последний день, который ему дал Трегубов. Штольман отложил допрос намеренно. По двум причинам. Чтобы к нему присоединился Антон Андревич — вдвоем можно было оказать на Соловьева большее давление. И чтобы все же успеть на ужин к родителям жены. — Как думаешь, ты мог бы освободиться завтра вовремя? Марфа уезжает, и мы могли бы куда-нибудь пойти… — Я не могу загадывать наперед, но, полагаю, это возможно. Я бы тоже хотел, чтобы мы провели время вместе, — Яков поцеловал жене руку. Хотя он ждал телеграмму от Аркадия Карачарова, он не думал, что сведения в ней будут настолько значимыми, что ему придется из-за этого провести на службе целый день, тем самым нарушив их с Анной планы.