Float

***

В деревообработке float (поплавок) представляет собой конусообразную плоскую пилку, предназначенную для выравнивания и сглаживания ключевых участков древесины путем абразивного стирания.

______________________________________________

      В день, когда Джесси исполнилось шестнадцать, мистер Уайт провел первый годовой тест по химии. Первый контрольный тест в учебном году. Еще месяца не прошло, как они вернулись в школу, а мистер Уайт уже заставил весь класс заполнять пустую периодическую таблицу на сотню пунктов, в качестве наказания за Джесси. За то, что Джесси заснул на его лекции.       Химия шла седьмым уроком, и к его началу Джесси выбился из сил. Отчасти этому поспособствовал снисходительный монотонный голос мистера Уайта. Он делал всё возможное, чтобы не заснуть — рисовал в блокноте, считал потолочные плитки, старательно держал глаза открытыми — но ничего не помогало. К двум часам дня он, сам того не заметив, задремал.       Мистер Уайт был из тех учителей, о которых слышали задолго до того, как попадали в их класс. Большинство детей могли терпеть строгих учителей, которые вели занятия интересно, или добрых учителей, занятия которых были скучны, но мистер Уайт представлял собой такое редкое сочетание строгости и скуки, что это делало его самым презираемым учителем в школе.       Накануне периодического теста до Джесси дошел слух, что мистер Уайт носит с собой водяной пистолет, наполненный чудовищно вонючей жидкостью и, когда ты засыпаешь, поливает тебя из него. Еще он переводит вперед часы, выгоняет из классной комнаты всех, кроме уснувшего олуха, нарочито громко роняет книгу в коридоре… И весь класс помирает со смеху, пока ученик подскакивает и спросонья недоуменно таращится на время. Ходили и другие слухи о том, что делал мистер Уайт. Поджигал детей. Взрывал дерьмо. Расплавлял, портил или каким-то другим образом уничтожал школьную собственность. Заказывал химикаты, исключенные из школьного каталога, которые были запрещены и которые, как слышал Джесси, были незаконными.       Вот таким учителем был мистер Уайт. Его ненавидели и потешались над ним, но, так или иначе, помнили всю оставшуюся жизнь, потому что независимо от того, как ты старался и какие результаты показывал, он всё равно ожидал от тебя большего. И спустя годы после его уроков, ты слышал его голос в своей голове всякий раз, когда случалось облажаться — любая фигня, от упавшего стакана до разбитой машины, — говорили тебе, что этого могло не произойти, если бы ты приложил усилия.       Мистер Уайт бросил тест Джесси на стол лицевой стороной вниз и двинулся дальше. В то время у него всё еще были эти дурацкие уродливые усы, он носил свитера с жилетами и тому подобное дерьмо. Джесси перевернул листок: D, всего на пару пунктов выше полного провала. Плохие оценки были для него в новинку. До старшей школы он всегда учился на отлично. Также у него не было друзей, потому что он был гребаным ботаником, который заботится только об учебе и о том, как сделать своих родителей счастливыми. Он даже не мастурбировал, пока ему не исполнилось тринадцать, потому что верил, что Бог всё видит. Его толкали на шкафчики. Ставили подножки, когда он шел между рядами. Называли пидором чаще, чем его собственным именем. В восьмом классе Бен — парень, который много лет был его лучшим другом, — вытолкнул его из автобуса. Джесси ударился головой о бетон. Получил сотрясение. Трещину черепа. Растянул запястье. Два дня провел в больнице. Шрам всё ещё остался, но сейчас, среди прочих, его уже не разглядеть.       После инцидента родители перевели его в новый школьный округ. Школьный округ мистера Уайта. И Джесси решил, что он больше не будет тем, кем был раньше. Он не собирался быть пидором (слово, которое он ненавидит, слово, которое никогда не произнесет вслух, пока жив). Способ обезопасить себя был один — перестать заботиться об оценках, о будущем, о родителях, о собственных мечтах. Обо всём. Когда тебе плевать на всё, у хулиганов нет ничего, что можно у тебя забрать. Так в жизни Джесси появились наркотики и безразмерные джинсы JNCO. Он превратился в укурка в мешковатой одежде с тупым сленгом. Слился с фоном. Стал невидимкой.       Красным маркером мистера Уайта поперек периодической таблицы большими печатными буквами было выведено указание: «ЗАДЕРЖИСЬ». Какой мудак ставит оценки красным маркером? И делает «D» такой огромной, что одноклассники с обеих сторон не могут её пропустить? Кажется, мистер Уайт был больше заинтересован в унижении Джесси, чем в преподавании химии.       Когда прозвенел последний звонок, Джесси остался в классе. Он опоздает на свой автобус и будет вынужден топать пешком две мили по жаре, но мистера Уайта такие вещи не волновали. Джесси знал, что дома его ждут торт, воздушные шарики и подарки. Придет тётя Джинни, чтобы вручить ему ежегодную хрустящую пятидесятидолларовую купюру в безвкусной поздравительной открытке, подержать его за плечи и сказать, как он вырос, хотя они виделись, по крайней мере, раз в месяц, а может и чаще. До конца этого дня Джейк отойдет на второй план, и Джесси снова сможет притвориться их маленьким мальчиком. Почувствовать себя окруженным заботой. Любить людей, которые утверждают, что любят его. Затем, когда все улягутся спать, он сбежит из дома, чтобы встретиться со своими друзьями, курить, кайфовать и бродить по городу до трех или четырех часов утра. С восходом солнца он приползет назад, чтобы, проспав пару часов, начать все сначала. Ему только что исполнилось шестнадцать, но он еще никогда не чувствовал себя настолько опустошенным.       Мистер Уайт складывал мензурки в раковину, не обращая внимания на то, что Джесси ждет его. В конце концов, Джесси сказал: «Да, мистер Уайт? Вы хотели меня видеть?» Вышло более агрессивно, чем он предполагал. Воинственность, как он узнал, никогда не была верной тактикой в общении с Уолтером Уайтом, хотя это не остановило его тогда, и не остановит в будущем.       Пока мензурки наполнялись водой, мистер Уайт прислонился к раковине, скрестив руки на груди. Его лицо приняло такое ожесточенное выражение, что Джесси показалось, будто он надел маску. Позже, то же выражение он сравнивал с сорванной маской.       — Я ожидаю лучшего от своих учеников, — сказал мистер Уайт, — От всех, без исключения. Даже от бездельников, которые спят в классе. Пусть это послужит предупреждением, мистер Пинкман. Прояви усердие, — демонстративно подчеркнул он и отвернулся к раковине.       Джесси следовало просто отмахнуться, согласиться и уйти, но этот мужик даже не знал его. Он понятия не имел, через что ему пришлось пройти.       — Ага, ну да, — сказал Джесси, — возможно, если бы вы преподавали это дерьмо чуть интереснее, я бы уделил ему внимание.       Мистер Уайт закрыл кран. Звякнул мензурками. Не обернулся.       — Вы просто стоите там, — добавил Джесси, — Типа, рассказываете нам то, да сё. Рисуете эту химическую херню на доске. Это не обучение, йо. Если это то, как я должен учиться, зачем вам вообще здесь находиться? Почему бы не записать себя на кассету и не прокрутить запись по гребаному телеку? — теперь он был в ударе, и не мог заставить себя остановиться, — Может, некоторым из нас нужно практическое обучение. Может, некоторые из нас прикладывают все силы, просто слушая это дерьмо и пытаясь хоть что-то понять. Может быть, эти тесты… — он потряс бумагой с большой красной оценкой D, хотя мистер Уайт не мог ее видеть, — …не доказательство того, что мы чему-то научились.       Мистер Уайт по-прежнему хранил молчание.       — Вы даже не спрашиваете, есть ли у нас какие-либо вопросы.       — У тебя? — мистер Уайт слегка повернул голову, но не настолько, чтобы посмотреть Джесси в глаза.       — Что «у меня»?       — Есть вопросы?       Именно тогда Джесси узнал — какую бы игру они не затеяли, он проиграет. Ты никогда ничего не выиграешь у таких людей, как мистер Уайт. И даже если ты как-то ухитришься это сделать, он все равно изменит правила.       — Нет, — сказал Джесси.       — Ну что ж. Свободен.       Джесси всегда полагал, что мистер Уайт понятия не имел, как его ненавидят. Только годы спустя, скорчившись в бетонной яме, полуголодный и замерзший, Джесси понял — мистер Уайт всегда знал, какую ненависть испытывали к нему все его ученики. Но его не волновало, будут ли его любить. Его не волновало, научит ли он чему-нибудь хоть кого-то. Он просто хотел, чтобы его боялись.       Люди, которые знали мистера Уайта до того, как он стал Хайзенбергом, были удивлены, узнав, что он — воплощение зла. Но Джесси учился в его классе, и он всегда это знал.

______________________________________________

      Фермерский рынок Хейнса проводится каждые выходные в бывшем амбаре на Фэйр-стрит. Большинство из тех, кто приезжает сюда — туристы, но это не вальяжные курортники, которых можно встретить в Ки-Уэсте. Туристы Хейнса — это, как правило, помешанные на птицах и природе фрики, или люди, готовые расстаться с жизнью ради приключений. Джесси не осуждает. Они оплачивают его счета. Вернее, они оплачивают часть его счетов, а он сообщает сумму в десять раз больше заработанной. Его киоск — мелочь в сравнении с несостоявшимся маникюрным салоном, но каждую неделю ему удается вносить на депозит несколько тысяч долларов, хранящихся в сумке из мастерской Канди. Процесс отмывания денег в одиночку — дело не быстрое, но, по крайней мере, он учился у лучших.       Тодд ошибался. Держать наличные под рукой — плохая идея. Через год или около того, у Джесси будет шестизначный сберегательный счет на легальном денежном рынке, полный чистых, налогооблагаемых денег. Затем он откроет IRA. Он не знает, что такое IRA, как он работает, или зачем он ему нужен, но это звучит как то, что должен иметь Джозеф Дрисколл. Его менеджера в банке зовут Синди. Она блондинка, носит костюмы, сшитые на заказ, и ярко красную помаду. Она всегда подсовывает ему документы левой рукой, будто демонстрируя свободный от кольца безымянный палец. Но Джесси не собирается приглашать ее на свидание. Он упустил все свои шансы на нормальные отношения, семью. Как сказал Эд, теперь он сам хозяин своей судьбы.       Но есть этот парень. Джесси называет его Рыбаком. Высокий, худощавый. Одетый в бесчисленные слои фланелевых и джинсовых рубашек. Обладатель, наверное, тысячи уродливых шапок и шляп, — от засаленных бейсболок до стетсонов. Взлохмаченные каштановые волосы с прядями серебристого цвета. Чисто выбрит. Длинный нос изогнут и деформирован, как будто его ломали несколько раз. Парень, который сливается с толпой, пока ты не окажешься достаточно близко, присмотришься и больше уже не сможешь отвести глаз. Джесси не уделил бы ему особого внимания, если бы не очки. В черной пластиковой оправе, точно такие, как у мистера Уайта, когда Джесси видел его в последний раз. В Рыбаке было что-то не так. Какое-то несоответствие. Джесси всегда тянуло к вещам, которые не имеют смысла, а Рыбак, похоже, был именно таким.       Джесси приезжает на рынок раньше других торговцев, сразу с рассветом. Рыбак всегда прибывает вторым, поэтому Джесси помогает ему. Насыпает лед. Раскладывает рыбу. В качестве оплаты за труды Рыбак предлагает ему что-нибудь выбрать. В Альбукерке он практически не видел свежей рыбы, только замороженные полуфабрикаты в продуктовых магазинах. Он не думал, что есть какая-то разница, пока не поджарил себе лосося. Теперь он новообращенный. И никогда больше не купит заморозку.       Когда Рыбак первый раз посетил его киоск, Джесси наблюдал, как он перебирает предметы — держатели для вина, визитницы, подсвечники… На самом деле ассортимент лавки Джесси — просто куча вещей для хранения других вещей. Рыбак осматривал каждую, как некую драгоценность, аккуратно держал их в своих больших, обветренных руках. В тот день он с головы до пят был облачен в «канадский смокинг». Весна только начала пробиваться сквозь лед, и рынок был в конце своего ежегодного затишья. Рыбак выбрал маленькую шкатулку из ясеня с инкрустацией Флер-де-Лис. Любимое творение Джесси, первый дизайн, созданный им от начала и до конца. Тот, который он делал уже сотни раз и знал, что ему никогда не наскучит. Тот, который он мог создать во сне, потому что он ощущался как неотъемлемая часть его самого.       — Извини, — сказал Рыбак, поднимая глаза, как будто не замечая, что Джесси наблюдал за ним все это время, затаив дыхание, — Сколько?       Было тридцать, но Джесси сказал: «Десять».       Рыбак передал ему десятку. Джесси сунул деньги в свою кассу и спросил — он до сих пор не знает, почему; не то чтобы они были приятелями, — Для твоей жены?       Рыбак рассмеялся. Джесси знал его почти год, на расстоянии конечно, но никогда не слышал, чтобы он смеялся. Он был почти уверен, что чувство юмора в нем не запрограммировано. Этот чувак даже никогда не улыбался. Никогда не задавал вопросов. Едва ли говорил полными предложениями, только хмыкал и давал отрывистые указания. И Джесси всегда им следовал, потому что он больше не прежний Джесси — не избиваемый хулиганами ботаник-заучка, не взрывоопасный наркоман в одном шаге от передоза, не закованный в цепи второй по уровню мастерства метамфетаминовый шеф-повар Альбукерке. Теперь он Джозеф Дрисколл, и он всегда делает то, что ему говорят.       — Нет, — сказал Рыбак, пряча веселье, как будто Джесси не участвовал в шутке, — Жены нет.       Сейчас сентябрь, двадцать восьмой день рождения Джесси Пинкмана. Но здесь у него не будет ни шаров, ни подарков, ни открытки с полтинником внутри. Праздновать нечего. Джозефу Дрисколлу исполнилось двадцать семь в июне, в день, который совершенно вылетел из головы Джесси, пока он не передал свое удостоверение личности кассиру в банке, и она не пожелала ему счастливого дня рождения.       — Что? — переспросил он.       Она постучала ногтем по его лицензии, — Сегодня ваш день рождения. Забыли?       — Ага, — сказал он, — Похоже на то.       Рыбак теперь заглядывает к нему чаще. С некоторых пор он взял в помощники своего племянника. Он заходит с черного хода, плюхается в кресло Джесси, опираясь ботинками на ящик, и берет в руки лестницу Иакова. У Джесси ушел целый месяц, чтобы понять, как её сделать. Он увлекся изготовлением игрушек. В его детстве все было из дерьмового пластика, требовало батареек. Ломалось. Лучше иметь то, что переживет твое взросление, то, что ты сможешь передать своим детям и внукам. Такие вещи никогда не станут скучными и никогда не устареют       — Что делаешь сегодня вечером? — спрашивает Рыбак. Он поворачивает лестницу. Ступеньки опускаются и бренчат.       Джесси занимается тем, что переставляет предметы без видимой причины. Он всегда должен что-то делать руками. Даже телевизор смотрит, постоянно теребя в руках пульт, открывая и закрывая заднюю перегородку, пока она, в конце концов, не сломалась.       — Ничего.       — Давай выпьем пива.       Когда Джесси поднимает голову, Рыбак внимательно изучает его лицо, разглядывая шрамы, хотя обычно люди боятся так делать. Джесси даже начал ценить их за это. Как и его стариковское облачение — мешковатые, поношенные шмотки, — шрамы заставляют окружающих держаться от него подальше.       Но, видимо, не этого парня.       — Я не могу, — говорит Джесси.       Он зачем-то отмечает, что глаза у Рыбака светло-коричневого цвета с зеленоватым оттенком, не совсем карие.       — Ты только что сказал, что ничем не занят, — говорит Рыбак.       — Я солгал.       Рыбак поднимается и ставит лестницу идеально на то же место, где взял её, — Нет, это не так. Встретимся в Fogcutter. В девять, — говорит он, и уходит насвистывая.

_____________________________________________

      Когда Джесси впервые прибыл в Хейнс — всего через неделю после побега из нацистского комплекса — он снял номер в мотеле. Местечко под названием «Выбор Капитана», в принципе, сообщило Джесси всё, что ему следовало знать о Хейнсе. У него попросили кредитку, чтобы заполнить файл на случай непредвиденных расходов, и Джесси вытащил бумажник, но уже не потертое чёрное портмоне на три отделения, подаренное отцом на его четырнадцатилетие, где хранились давно просроченный презерватив и выпускная фотография Джейн, которую он стащил, когда рассматривал её старые фотоальбомы. (У неё были десятки фотографий. Он спросил, можно ли ему взять одну, но она сказала, что они ей не нравятся. Потом, когда она отлучилась ответить на телефонный звонок, он сунул фото в своё портмоне). Когда он копался в аккуратном коричневом двухсекционном бумажнике, который дал ему Эд, он от души надеялся, что MasterCard внутри будет настоящей. Одно дело запомнить каждую деталь жизни Джозефа Дрисколла. Другое дело — воплощать это на практике.       Регистраторша, пожилая женщина, которой пришлось наклоняться к монитору, чтобы прочесть данные, даже не взглянула на него. Она взяла его кредитку, проверила и вернула обратно. Распечатав пару страниц, пометила розовым маркером места, где он должен был расписаться. Джесси Пинкман писал небольшими, разборчивыми буквами, надавливая ручкой так сильно, что чернила почти проходили сквозь страницы. Но никогда не расписывался. На самом деле у него не было оригинальной подписи. Он просто писал свое имя так, как писал что-либо еще, и всякий раз, когда ему приходилось подписывать кредитные счета в ресторанах, Барсук и Тощий Пит подкалывали его за эту детскую манеру чистописания.       Тогда он решил, что Джозеф Дрисколл будет писать курсивом, едва касаясь ручкой бумаги. Неразборчиво. Такой человек мог бы быть тихим, легко ладить. Умным, но не заносчивым засранцем. Он держит свои эмоции под контролем. Он никогда не плачет. Вот кем будет Джозеф Дрисколл: Уравновешенным. Стабильным. Трудно читаемым.       Он подписался, как мистер Уайт. С сильным наклоном вправо. Можно было различить J и D, но ничего больше. Его рука дрожала, но женщина этого не заметила, просто передала ему ключ-карту и уведомила, во сколько завтрак. Он поблагодарил её и пошел в свой номер.       Комната в несоответствующих пастельных тонах и декором стиле 80-х напомнила ему квартиру Тодда. Он сел на кровать. Уткнулся лицом в руки. Почувствовал знакомое, неумолимо нарастающее давление за глазами. Впервые за долгие годы у него появилась надежда. Уолтер Уайт был мёртв. Наконец-то он был мёртв.       Он должен был испытывать облегчение, но часть его не могла справиться с горем, которое поразило его. Он думал, что пережил самое худшее, что ничто не может быть более болезненным, чем то, через что он прошёл. Но он ошибался. Смерть мистера Уайта убила то немногое, что осталось от Джесси Пинкмана, будто растворив его без остатка в соляной кислоте.       Теперь он был Джозефом Дрисколлом. Джозеф Дрисколл не плакал и не горевал о гибели жестоких людей.

______________________________________________

      Джозеф Дрисколл — человек, который просыпается до шести утра, независимо от того, как мало он спал ночью; у которого есть пугливый питбуль по кличке КейТи; который даже в морозную погоду надевает кроссовки и пробегает три мили; который готовит на завтрак тосты с авокадо, беконом из индейки и омлетом из яичного белка; который зациклен на спокойном состоянии частоты сердечного ритма; который читает утреннюю газету и отмечает все найденные объявления о ремесленных ярмарках и барахолках; который приступает к работе в восемь утра, втягивается и не поднимает глаз до полудня; который выполняет все взятые обязательства и ведет дружелюбные, но отстраненные и необязательные беседы с горожанами; который часами готовит блюда, съедаемые за пятнадцать минут, просто ради совершенства, точности, беспристрастности при выполнении этой задачи; который подолгу гуляет с КейТи на закате, не позволяя в эти моменты ни одной мысли проникать в свою голову; который работает руками, работает, работает и работает, пока плечи не начинают болеть, и он думает, что вырубится прежде, чем доберется до постели; который, хотя бы раз в день, должен напоминать себе, что на его запястьях и лодыжках нет цепей; который пытается уснуть, но не может; который закрывает глаза, и видит только брезент, шелестящий от ветра над железными прутьями; который лежит без сна ночи напролёт, слушая призрака Уолтера Уайта, поселившегося внутри него.

______________________________________________

      Джесси говорит себе, что Рыбак не его друг — он даже не знает имени этого парня, — и поэтому он не обязан с ним общаться. Придумывает то, что собирается сказать на следующих выходных, — что-то случилось, договоренность вылетела у него из головы, он был занят в последнее время. Без четверти девять он заканчивает ужин, прибирается на кухне и устраивается перед телевизором, готовясь провести ночь за просмотром дерьмовых шоу. Джозеф Дрисколл не тусуется в барах, тем более со странными людьми, работающими на фермерском рынке. Он плотник, живущий тихой, простой жизнью. Он получает удовольствие от своей работы, и не просит ни унции больше того, что есть у него сейчас.       КейТи пристально наблюдает за ним своими унылыми глазами, как будто переживает из-за того, что он напряжён. Иногда он называет её собакой-пост-травмакой, потому что она боится всего, включая собственный хвост. Каждый раз, когда он пытается учить её командам, она прячется под стол от стыда, если сразу не понимает, чего от неё хотят. Но она хорошая собака. Она плохо слышит, но прибегает, когда он свистит. Всегда бежит рядом на прогулках. Никогда не выпрашивает подачек и не лает.       И совершенно очевидно, что сейчас она за то, чтобы он пошёл на эту встречу. «Ладно», — говорит он, и идёт сменить рубашку. На фермерском рынке он носит Carhartt поверх холстяного фартука. Но, на самом деле, Джозефу Дрисколлу нравится хорошо одеваться. Фланелевые рубашки на пуговицах с подвернутыми рукавами. Темные потертые джинсы. Крепкие ботинки. Обычная одежда, неприметная настолько, чтобы никто не присматривался достаточно пристально, чтобы заметить шрамы. И если они их замечают, то больше уже не смотрят.       Сначала он выбирает красную фланель. Осматривает себя с головы до ног. У него только два зеркала: одно висит за дверью шкафа, другое в ванной, чтобы бриться, но в остальное время он накрывает его полотенцем. Когда он случайно ловит собственное отражение, это вводит его в ступор. Он знает, что против логики не попрёшь, и человек в зеркале — это он, но, в то же время, не узнаёт себя. Годы наркозависимости и месяцы пыток изменили его. Не таким он представляет Джозефа Дрисколла в своей голове.       Он решает, что ему не нравится красный и переключается на синий. Тогда джинсы и ботинки выглядят неправильно, поэтому он меняет их на более приятные аналоги, те, которые не носит на работу. Затем задается вопросом, не выглядит ли это так, будто он перестарался.       Джозефу Дрисколлу всё равно, как он выглядит. Это Джесси Пинкман был озабочен своей внешностью — каждый день проводил по полчаса, зачесывая волосы. Два или три раза в год устраивал шопинг с Тощим Питом. У него были шляпы и шапки, и аксессуары, и миллион пар обуви. И часы. Он только начинал присматриваться к часам, когда на него обрушилось всё это дерьмо. Если бы ничего не произошло, у него уже была бы целая коллекция. Кожаные ремешки для повседневной носки. Серебряные браслеты для торжественных случаев. Он хранил бы часы в деревянной, устланной бархатом шкатулке на комоде. Возможно, из клёна. Нет, из белой сосны. Со стеклянной вставкой на крышке, чтобы можно было рассматривать их снаружи.       Но Джозеф Дрисколл не зарабатывает столько, чтобы позволить себе один экземпляр Cartier, не говоря уже о том, чтобы заполнить шкатулку.       Когда он прибывает в Fogcutter, бар уже забит под завязку. Стук бильярдных шаров заглушает напевы Пэтси Клайн, доносящиеся из музыкального автомата. На стенах висят ковры и рождественские гирлянды. Он замечает Рыбака у бара, со стаканом пива в руке, наблюдающего за ходом бейсбольного матча по телевизору. Он одет в ту же одежду, что и раньше, его профиль резко выделяется в этом странном окружении, приковывая к себе внимание. Джесси не может даже предположить, сколько этому парню лет. Он выглядит на тридцать, когда улыбается, и смахивает на пятидесятилетнего в остальное время. С другой стороны, о Джесси, вероятно, можно сказать то же самое. Никто, глядя на него, не даст ему его двадцать восемь.       — Привет, — говорит Джесси, оглядываясь назад и бегло осматривая посетителей. Он ненавидит присутствие кого-то за спиной в одном помещении. Ещё это место напоминает ему о нацистском клубе, только без массажных кресел и диванов вокруг большого экрана.       Скользнув на пустой стул рядом с Рыбаком, он протягивает руку.       Рыбак пожимает её. Его рука большая и твердая, хватка крепкая, и по какой-то причине он вспоминает о руках мистера Уайта, которые были грубыми, холодными и хрупкими. Во время химиотерапии его кожа ощущалась как бумага. В те первые дни, когда они готовили в RV, Джесси отслеживал и каталогизировал каждое движение этих рук, от плеч до кончиков пальцев, каждое сюрреалистическое взаимодействие. Его школьный учитель химии, мужик, который был более чем счастлив, завалив его, готовил с ним мет в пустыне и выкашливал собственные лёгкие. И хотя он нуждался в Джесси в сто раз больше, чем Джесси нуждался в нём, хотя из одежды на нём были только носки, туфли и отвратительные стариковские белые трусы, он всё равно умудрялся разрушать любое подобие самоуважения, которое могло быть у Джесси.       — Что будешь пить? — спрашивает Рыбак.       Что пьет Джозеф Дрисколл? Джесси Пинкман пил пиво только в виде исключения, оно ему никогда не нравилось. От выпивки у него болела голова, и он становился глупее, чем обычно, когда хмелел. Он предпочитал травку, кокс или мет. Если он собирается бухнуть, надо хотя бы сделать это правильно.       — То же, что и ты.       Рыбак поднимает свой стакан. Бармен, видя это, кивает, и наливает новую порцию из одного из многочисленных кранов. Он передает наполненный стакан Джесси, прежде чем перейти к следующему посетителю. Напиток тёмный, почти чёрный. Джесси отпивает сквозь пену. Для него пиво по-прежнему на вкус, как моча, а этот сорт больше похож на шоколадную мочу. Но он решил, что Джозеф Дрисколл пьёт пиво, поэтому ему придется привыкнуть.       Он никогда в жизни не зависал в дешёвых барах, слушая музыку кантри и наблюдая за бейсболом по телеку. Он так давно ни с кем не тусовался, что забыл, как это делается. Когда он приходил к Барсуку или Питу, первым делом они стремились как можно быстрее словить кайф. Потом резались в видеоигры, пока не отрубались. Однако Джозеф Дрисколл ничего подобного не употребляет и он, определенно, не геймер.       — Знаешь, — говорит Рыбак, — Мы видимся каждую неделю уже год, и я до сих пор не знаю, как тебя зовут.       На его визитных карточках указано DRISCOLL WOODWORKING, LLC, ниже — номер мобильного телефона и адрес электронной почты. Веб-сайта пока нет, хотя онлайн-заказы могут потенциально ускорить отмывание денег. Но это кажется небезопасным.       — Джоуи, — говорит Джесси. Немногие люди интересуются его именем, тем, кто спрашивает, он всегда представляется как Джозеф. Джоуи просто сорвалось с языка.       — Джоуи, — повторяет Рыбак с самодовольным блеском в глазах, словно всё, что говорит Джесси, кажется ему забавным. Мистер Уайт тоже всегда смотрел на него так, но в этом было нечто иное. Снисходительность, как будто он думал: «Я знаю больше, чем ты, и так будет всегда».       — Итан, — говорит Рыбак, и левая половина его рта приподнимается в улыбке, которую Джесси видел только в кино, — Итан Вебер. Приятно, наконец, познакомиться с тобой по-настоящему.

______________________________________________

      Джесси купил первый же дом, который ему показали — хибару в стиле ранчо, площадью едва ли в тысячу квадратных футов. Он был конфискован во время экономического спада, со временем полностью очищен от меди и разорён вандалами. Но при нем имелся отапливаемый гараж на две машины, с рабочим верстаком во всю длину. А над верстаком — большое окно с видом на горы. Риэлтор настоял на том, чтобы показать ему еще несколько вариантов — более просторные и благоустроенные дома, которые не проторчали невостребованными на рынке восемнадцать месяцев — но он не мог перестать думать о верстаке. Надежном и прочном рабочем месте, где он мог что-то делать. Он не знал, что именно, но имелись варианты. Вопреки советам риэлтора, он приобрел эту дерьмовую развалюху за наличные, по заявленной цене. Вопросов не возникло, документов минимум. Через неделю после прибытия в Хейнс, Джозеф Дрисколл стал домовладельцем.       Он составил список дел длиной в милю, чтобы сделать это место пригодным для проживания, и еще более длинный, чтобы сделать его чем-то, где он хотел бы жить. Обустройство дома требовало колоссальной работы, но, как сказала бы тётя Джинни: «Кости у него крепкие». Пришлось довольно близко познакомиться с парнями из хозяйственного магазина, что поначалу нервировало, но стало хорошей практикой для его новой манеры вести беседу (без сленга, негромкий голос; более длинные и быстрые предложения, чем у Майка, короче и медленнее, чем у Сола; не такой же умный, как мистер Уайт, но не такой тупой, как Барсук и Пит), держать себя (жёстко, с прямой спиной, локти к бокам), общаться с людьми (минимальный зрительный контакт, приятный, чрезвычайно вежливый, вроде Тодда, хотя он не хотел этого признавать). Он знал, что лучшая маскировка не в том, чтобы изменить лицо, а в его поведении и выражении лица. Хотя он пытался убедить себя, что хозяйственный магазин безопасен, что вероятность того, что кто-то узнает его, ничтожна, он не мог заставить себя в это поверить. Он ни на минуту не позволял себе утрачивать бдительность, отмечал каждую камеру безопасности, оценивал каждого человека, запоминая их манеры, особенности, то, как они говорили с ним. На обратном пути он всегда старался ехать другой дорогой, чтобы никто не мог его отследить. Первое, что он сделал для безопасности дома — установил серию крепких засовов и систему сигнализации. Он закрывал глаза и мысленно рассматривал каждое взаимодействие, разбирая его на части, чтобы убедиться, что не упустил что-то важное.       Вскоре он понял, что жители Хейнса, штат Аляска, не относятся к разряду не в меру любопытных людей. В хозяйственном магазине всего лишь спрашивали, как продвигается проект и нужна ли ему помощь в поиске чего-либо. Давали рекомендации и советы по оборудованию водопровода и электрике. Большинство домовладельцев предпочитали платить за эту работу другим людям, но Джесси настоял на том, что хочет сделать все сам, проводил ночи напролёт, просматривая уроки на YouTube, и шарясь по полузаброшенным форумам ремонтников. Пару раз его долбануло электрическим током, он затопил кухню, но в конечном итоге подсоединил все розетки и установил новую раковину с измельчителем мусора.       Он выбросил ковер и постелил новый пол, поставил мраморные столешницы, купил первоклассную технику для кухни. Обновил черепицу на крыше. Продал старомодную ванну на четырёх ножках с когтями, и заменил её пластиковой, которую не сможет проесть соляная кислота, — не то, чтобы он собирался использовать ванну для этого, но всё же. Ни одна деталь не казалась ему незначительной, и ни один проект не был для него непомерным. Он работал по 12-14 часов в день. Ночью, вымотавшись до предела, он садился у верстака и возлагал на него руки. Воображая всё, что он мог бы на нём делать. Всё, чем мог стать Джозеф Дрисколл.       Как бы он ни уставал, как бы ни болели его мышцы, он не мог спать. Каждый раз, закрывая глаза, он снова переживал тот момент. Входя в клуб, он ожидал, что его опять отстегают кнутом, изобьют или заставят смотреть на что-то ужасное. Но нет. Джесси не смог подготовить себя к тому, что он увидел. Мистер Уайт, худой как щепка. С отросшими волосами и косматой бородой. В гребаных пластиковых очках. Он пришел, чтобы спасти Джесси. Вернуть свою собственность.       Однако что-то было не так. То, как держался мистер Уайт. Он выглядел неестественно суровым, как палач. Никогда раньше его гнев не был таким откровенным. Его жестокость всегда казалась неуловимой, затаённая угроза — подразумевающейся. Затем он бросился на Джесси. Внезапный птичий вес, придавивший его к полу. Оглушительный пулеметный огонь. Звук прошивающих тела пуль, как от падающих в воду камней. Грохот этих же тел, обрушивающихся на пол. Гул массажного кресла в последовавшей тишине.       Он цеплялся за мистера Уайта, хватал его за куртку скованными руками и прижимался так близко, как только мог. Как будто это было самое безопасное, что он знал, сколько себя помнил — держаться за что-то знакомое, что-то почти родное. Вот что значило быть рядом с мистером Уайтом — когда ты заручился поддержкой дьявола, трудно бояться ада.       Джесси готов был поклясться, что сквозь весь этот невообразимый хаос услышал: «Всё хорошо, Джесси. Теперь ты будешь в порядке». Годами он верил почти каждому лживому слову, которое произносил мистер Уайт, но в тот момент знал, что даже если он выживет, даже если он каким-то образом выберется и станет свободным человеком, он никогда не будет в порядке снова.

______________________________________________

      К своему второму пиву — как выяснилось, это Guinness — Джесси чувствует себя немного более расслабленным по поводу всего происходящего. Итан, хотя и странно так его называть, не особо донимает его разговорами. Они придерживаются привычных фермерско-рыночных тем: этот сказал то, тот сделал это. Сообщество ремесленников на Аляске невелико, и все, кажется, тусуются на одних и тех же ярмарках. Почти не отличается от сообщества метамфетаминовых торчков Альбукерке, за исключением того, что у этих людей зубы лучше, и маловероятно, что при встрече на тебя нападут с ножом.       — Ты играешь? — спрашивает Итан, кивая в сторону освободившегося бильярдного стола.       Он думает о бильярдном столе в клубе. И сразу обрывает все мысли об этом. Его ассоциативная память уже не та, что была раньше, он редко о чем-то вспоминает, пока не увидит или не услышит что-то знакомое, а затем подзабытые образы вспыхивают в его мозгу так отчётливо, словно он видит их на экране телевизора. Иногда, это буквально сбивает его с ног, и он проводит день или два, лёжа в темноте, в своей постели, как это бывало в яме между варками. Когда разум словно отделялся от его тела, и наблюдал за ним сквозь решетку, равнодушный, как Бог.       — Не совсем, — говорит Джесси.       — Никогда не поздно научиться.       Они берут свое пиво к бильярдному столу. Итан выкладывает шары по особой схеме внутри треугольника и медленно поднимает его, — Окажешь честь?       Джесси не знает, что это означает, — Ты первый.       Итан устанавливает белый шар и ударяет по нему тяжёлым кием. Треугольная конструкция распадается и шар, помеченный цифрой одиннадцать, закатывается в лузу.       — Мои полосатые, твои сплошные, — он выстраивает еще один удар, но на этот раз промахивается. Четырнадцатый шар медленно катится к девятке и останавливается, — Твоя очередь.       Джесси подходит к столу. У Итана всё выглядит легко. Положить кий на руку, бить белым шаром по другим, пока один не попадет в лузу, но не бить по чёрному. Этот для завершающего удара. Так играли в одном фильме о бильярде, который он смотрел. В то время он был под кайфом, поэтому запомнил только Пола Ньюмана. Как хорошо он выглядел. Каким крутым и решительным он был. Итан очень напоминает ему Пола Ньюмана. Это из-за улыбки, думает он. Идеальные зубы. Сияющие глаза. Полная противоположность мистеру Уайту во многих отношениях, но результат тот же — он заставляет Джесси стремиться быть лучшим для него.       Когда Джесси пытается совладать с кием, Итан говорит: «Вот», — и показывает ему, как держать левую руку, сделав мост большим и указательным пальцами. Положить кий на образовавшуюся ложбинку. Бить прямо в шар, не раскачиваться. Итан склоняется ближе, и Джесси чувствует запах пива, смешанный с ароматом какой-то пряности, похожей на одеколон. В голове успевает промелькнуть мысль, зачем такому парню, как этот, пользоваться одеколоном, когда рука Итана легко ложится на поясницу Джесси.       Мистер Уайт массирует его плечи. Сжимает его в объятиях в пустыне в тот день, когда всё полетело к чертям. Держит рядом, как собаку на поводке, словно демонстрируя всем: «Этот — мой». Ни один наркотик в мире не мог сравниться с тем чумовым кайфом, который испытывал Джесси, принадлежа мистеру Уайту.       Джесси бьет битком в семерку, которая попадает в четверку и входит в лузу. Это было непреднамеренно; он пытался ударить по двойке. Итан одобрительно похлопывает его по плечу, — Отличный удар, малыш. У тебя получается.

______________________________________________

      Это казалось глупым, но долгое время он был буквально одержим деревянной шкатулкой, которую сделал в школьном ремесленном классе. Он часто думал об этой шкатулке, задаваясь вопросом, что с ней стало. Где-то у кого-то были доказательства того, что Джесси Пинкман мог что-то делать хорошо. Проявлять усердие. Ему нравилось верить, что тот, у кого она оказалась, относится к ней бережно, держит на комоде, чтобы хранить в ней ключи, монеты и любимую расческу. Смотрит на неё и думает о жизни, которую они вели и о том, как много они потеряли, хотя эта жизнь, дикая, наполненная наркотическим угаром жизнь, была не так уж плоха. В ней встречались хорошие, добрые люди, которые однажды ступили на тёмную тропу и уже не могли с неё свернуть. Жертвы сломанной системы. Пешки жадных королей.       Он был старшеклассником, когда сделал эту шкатулку и пережил год в классе мистера Уайта. Разумеется, он провалил химию, но смог пересдать её в летней школе, где дисциплину преподавала молодая аспирантка из UNM Моника, которая была более терпеливой, чем мистер Уайт. Она не пыталась пробудить скрытые ресурсы Джесси, сделать его величайшей версией самого себя. Но дала ему ровно столько, чтобы он мог успешно сдать экзамен и получить аттестат. Он ценил таких учителей, которые помогали сделать только шаг вперед, а не настаивали на том, чтобы пробежать целый марафон.       Весь выпускной год Джесси представлял, как подойдёт к мистеру Уайту и покажет ему шкатулку. Он не знал, почему из всех учителей, которые ненавидели его и считали пустой тратой времени, презрение, исходившее от мистера Уайта, засело в нём так глубоко. Иногда он воображал, как впихнёт шкатулку прямо ему в руки и скажет: «Да, сука!», в то время как мистер Уайт уставится на него, ошеломленный и пристыженный за то, что был так неправ. Иногда представлял, что просто оставит коробочку на столе, чтобы старый учитель мучился вопросом, кто же мог создать нечто столь прекрасное. Но он знал, что в реальности ничего этого бы не произошло. На самом деле мистер Уайт сказал бы: «И что? Это всего лишь шкатулка». И именно эта мысль — осознание, что мистер Уайт будет видеть в нем жалкого наркомана-неудачника вне зависимости от того, что и как он делает, — заставила Джесси проникнуться отвращением к этой штуковине и в конечном итоге избавиться от неё.       В разгар ремонта своего дома он устал открывать и закрывать дверь каждый раз, когда ему приходилось затаскивать что-то внутрь. Она не оставалась открытой сама по себе. Некоторое время он использовал в качестве подпорки камень, но этого было недостаточно. Это выглядело неправильно. Как болезненная опухоль, несовершенство, постоянно попадающееся на глаза. В хозяйственном магазине он провел почти пятнадцать минут, пытаясь определиться между уродливым резиновым упором для двери и не менее уродливым пластиковым, прежде чем решил, что его не устраивает ни то ни другое. Тогда он пошёл взглянуть на доски в секцию деревообработки, которой раньше избегал.       Двигаясь по проходу, он спрашивал себя, похоже ли это на то, что чувствуют другие люди, идя к алтарю; это просто очередной проход для них, или они переживают то же, что и Джесси: нервозность, но в хорошем смысле, как при встрече со старым другом, который — ты точно знаешь, — всё ещё любит тебя, так же сильно, как прежде, даже если вы давно не разговаривали. Даже если ты сделал ужасные вещи и безнадёжно разрушил свою жизнь.       Он выбрал сосновый брус. Положив его в тележку, он украдкой огляделся, как в былые дни, когда он барыжил наркотой, будто и сейчас делал что-то запрещённое. Затем выбрал ручную пилу, наждачную бумагу и еще несколько вещей, которые, как он думал, ему понадобятся. Он направился к единственному кассиру, который не спрашивал его о продвижении проекта — юной дочери владельца. Ей нравилось щёлкать жвачкой со звуком, который напоминал ему треск ломающихся костей. Джесси Пинкман флиртовал бы с ней. Джозеф Дрисколл не заговаривал, пока не заговаривали с ним.       Дома он выложил дерево, пилу и наждачную бумагу на свой верстак. До этого момента он не использовал его по назначению, даже не держал на нём инструменты. Он достал карандаш и уровень. Мистер Уайт приучил его стремиться к совершенству, к тому, что дело стоит начинать, только если ты собираешься всё сделать правильно. С мистером Уайтом не было варианта для неудачного исхода. И не существовало прощения за ошибки. Джесси отмерил на дереве линию под углом в тридцать градусов. Закрепил брус на верстаке, надел защитные очки и принялся пилить.       Только когда он задвинул готовый клин под входную дверь — отшлифованную наждачкой до блеска надежную, крепкую вещь — он понял, что ни разу не подумал о яме, пока работал. Впервые за несколько прошедших месяцев он почувствовал себя легче.       Несколько часов спустя он пытался отмахнуться от этого, заканчивая другую работу, но не смог. Он ощущал тот же зуд, который испытывал, слишком долго обходясь без мета или без сигарет. Необходимость протянуть руку и схватить ближайшую вещь, которая может от этого избавить. Но когда он взял ключи, намереваясь вернуться в хозяйственный магазин, было слишком поздно. Магазин уже закрылся. Он проверил другой городской хозмаркет True Value, но тот тоже был закрыт. Поиск в интернете показал, что до ближайшего Home Depot шесть часов езды. Ближайший Walmart — двадцать три часа. В Хейнсе имелся музей молотков, но не было гребаного Walmart. Эд конкретно его поимел, отправив в эту дыру.       То, что он в итоге нашел, и что каким-то образом упустил раньше, оказалось гигантским складом пиломатериалов в пяти минутах езды от его дома. По какой-то причине он никогда не отображался в поисковике по запросу «оборудование Хейнс». На следующее утро он ожидал на парковке Lutak Lumber еще до открытия. Входя внутрь, он чувствовал себя пересекающим врата рая, похожие переживания охватывали его, когда он в первый раз пустил героин по вене вместе с Джейн, когда плюнул мистеру Уайту в лицо. В магазине пиломатериалов у него появилась цель. Быть искусным мастером. Без прошлого, без будущего. Только запах свежесрубленной древесины и низкий гул пил, подобный хору. С тех пор Джозеф Дрисколл стал плотником.

______________________________________________

      В пятницу утром Джесси приезжает на рынок позже обычного. Против обыкновения ему удалось проспать два часа подряд, с шести до восьми утра. Когда он проснулся, КейТи уставился на него вежливо, но выжидающе и издал тихое, нерешительное «буф», словно спрашивая, где завтрак. Сейчас солнце уже взошло, и большинство продавцов на своих местах. Проходя мимо киоска Итана, он кивает его племяннику, который с раннего утра выглядит усталым и недовольным необходимостью быть там. Самого Итана Джесси обнаруживает у прилавка миссис Самсон, он помогает ей развешивать коврики с защелками, сплетенные из старых, купленных в секонд-хенде рубашек.       Джесси опускает ящик и видит пенопластовый стаканчик с дымящимся кофе, ожидающий его на его же витрине, рядом — два пакетика сахара и упаковка сливок.       — Не знал, как ты предпочитаешь, — говорит Итан.       Как и в случае с пивом, Джесси Пинкман не особо любил кофе. Кофеин и мет составляли плохую комбинацию. В редком случае, когда он не употреблял, он жил на Red Bull и Monster. Но теперь Джозеф Дрисколл пьет темное пиво, поэтому ему, вероятно, следует пить чёрный кофе.       — Да, чёрный подойдет. Спасибо.       До открытия рынка остаётся менее часа, Джесси торопится выложить привезенные товары на витрину, и Итан спрашивает, — Я могу чем-нибудь помочь?       Джозеф Дрисколл не просит о помощи и не принимает её. Джозеф Дрисколл также чрезвычайно организован и пунктуален, и Джесси не знает, что он должен делать в случае подобных ошибок. Это вроде как с метамфетамином. Любой может следовать указаниям, но только профессионалы, такие как мистер Уайт, знают, как решать проблемы. В них будто заложено это умение исправлять всё, когда что-то идёт не так. Джесси задается вопросом, станет ли он когда-либо экспертом в том, как быть Джозефом Дрисколлом.       На Итане сегодня уродливая коричневая шляпа с форелью. В этом, однако, есть что-то ироничное, как будто он носит её не потому, что ему это нравится, а потому, что она уродливая и потому, что именно такую шляпу должен носить Рыбак. Обособленная личность, которую надевают утром и сбрасывают на ночь. Только его глаза всегда остаются яркими и искренними, и даже если он немногословен, не смеется и ничего не демонстрирует внешне, кажется, он счастлив так, как никто из тех, кого Джесси когда-либо знал.       — Давай свои ключи, — говорит он, протягивая руку, — Я принесу остальное.       Джесси передает их, невольно напрягаясь, как будто Итан найдет в салоне автомобиля то, что не должен. Незарегистрированный пистолет. Упаковки с голубым метом. Чьё-то тело. Но его 4Runner забит инструментами и деревом. Самое ужасное в нём — это треснутый CD группы ABBA, который застрял в плеере, когда Эд отдал ему машину, и Джесси пришлось выуживать его отверткой.       С Итаном, курсирующим в 4Runner и обратно, раскладка занимает вдвое меньше времени, чем обычно, и у них остается пятнадцать минут до открытия дверей. Джесси потягивает свой кофе и — как и с пивом — удивляется, почему люди так одержимы этой бурдой. Он вспоминает, как Мари Шрейдер предлагала ему кофе, и когда он сказал, что не особо его любит, она приготовила ему горячий шоколад. Настоящий шоколад, сваренный на плите, с цельным молоком, какао и зефирками. Она сказала строго, на грани требования: «Выпей, это поможет, тебе станет лучше». Джесси был настроен скептически, потому что он собирался сдать с потрохами себя и своего партнера, и все могло обернуться ещё хуже, чем уже было. Но она оказалась права; это заставило его почувствовать себя лучше. Ненамного. Но достаточно для того, чтобы набраться смелости сесть перед камерой и сделать то, что он должен был сделать.       — Ты можешь выбрать что-нибудь, если хочешь, — говорит Джесси, когда Итан возвращает ему ключи, — За свои хлопоты.       Итан снова улыбается так, что заставляет Джесси подумать, будто он смотрит фильм, потому что тот, кто так улыбается, не может быть реальным. Глубокая ямочка на подбородке с грубой щетиной. Вспотевшие тёмные пряди, выбившиеся из-под полей уродливой форелевой шляпы. Он приподнимает её, поправляет волосы и надевает снова — жест, который Джесси видел миллион раз у миллиона разных людей, естественный, как дыхание, но то, как делает это Итан, кажется подготовленным. Преднамеренным.       — Вот что я тебе скажу, — говорит он, — Позволь мне снова пригласить тебя сегодня вечером, и мы квиты.       Невозможно, чтобы тридцатилетний рыбак из аляскинской глухомани мог осознавать смысл того, что он только что сказал. Но Джесси не может отрицать и то, что на него сейчас смотрят совсем не невинно. Он знает этот взгляд. Он сам тысячи раз посылал такие взгляды симпатичным проблемным девушкам, которых, как он воображал, мог бы спасти, но в итоге делал их жизни дерьмовей своей собственной. А в некоторых случаях оборвал.       Джесси смотрит в темную бездну своего кофе, — Вряд ли, чувак.       — Почему бы и нет?       Он рискует еще раз взглянуть на Итана, который стоит на приличном расстоянии, чуть вполоборота, руки в карманах. В его позе нет ничего угрожающего. Джесси может сказать «нет», и никто не будет кричать на него, бить, направлять пистолет ему в лицо. Или медленно, год за годом, разрушать его жизнь, прикрываясь преданностью семье и нарциссическим превосходством, подпитываемым гневом.       — Не знаю, — начинает Джесси, — Обычно я так не делаю.       — То, что ты не делаешь, не значит, что ты не можешь, — Итан кивает на кофейный стаканчик, — У тебя есть мой номер. Передумаешь, позвони мне.       Когда он уходит, Джесси поворачивает стакан и видит это. Семь цифр нацарапаны сбоку.

______________________________________________

      Примерно через четыре месяца после того, как Джесси купил свой дом, он направлялся в магазин пиломатериалов, когда заметил собаку, медленно хромающую по дороге. Несколько дней назад выпал снег, и на белом покрове был отчетливо виден тянущийся за ней ярко-красный кровавый след. Джесси продолжал ехать. Каждый раз, когда он кому-то помогал, он только делал их жизнь ещё хуже. В Хейнсе жили хорошие, добрые люди, кто-нибудь обязательно остановится, чтобы помочь ей. Джозеф Дрисколл должен заботиться о себе. Он живёт тихой жизнью и ни во что не ввязывается.       Джесси хотел верить, что забыл о собаке к тому времени, как добрался до магазина, но это было не так. На самом деле её образ так прочно засел у него в голове, что он не мог вспомнить, что собирался купить, и в итоге ушел ни с чем. Он проехал туда и обратно по участку дороги, где видел собаку, нашёл кровь и отпечатки лап, но они никуда не привели. Хорошо, подумал он. Кто-то подобрал собаку, отвёз её к ветеринару или в питомник. Это было бы хорошо.       Дома он по-прежнему не мог сосредоточиться. Он должен был знать наверняка, поэтому обзвонил все ветеринарные клиники и питомники в радиусе пятидесяти миль. Окровавленного полуголодного питбуля никто не принимал. Уже давно стемнело, когда Джесси взял ключи и поехал искать её. Он припарковался на обочине дороги и направился в лес с веревкой, фонариком и пакетом ветчины. Он бродил несколько часов, и под конец почти не чувствовал ног от усталости.       Когда он нашел её, он был уверен, что она мертва. Но собака лежала на боку, и он увидел, что она дышит, хотя, похоже, каждый вдох доставался ей с борьбой и заканчивался тонким, болезненным поскуливанием. Её левый глаз пересекала глубокая резаная рана. Он подошел ближе и она, обнажив зубы, зарычала. Она явно не была бешеной и казалась слишком слабой, чтобы причинить реальный вред.       — Ты можешь покусать меня, если хочешь, — сказал он ей, — У меня бывало и похуже.       Он разложил на тропинке маленькие полоски ветчины, затем сел на ствол поваленного дерева примерно в десяти футах и стал ждать. Это заняло некоторое время. Достаточно долго, чтобы его уши заболели от холода, и снег, просочившийся сквозь штаны, заморозил ноги. Прикрыв глаза, он слушал какофонию леса, трепещущих птиц, ломающих ветки и хрустящих снежным настом оленей. Возможно, вокруг бродили волки и медведи, но ему было все равно. Все, что могло сделать животное, это разорвать его на части, но его уже разрывали на части десятки раз. Были и худшие виды боли, которых следовало бояться.       В конце концов, она приподнялась и захромала к нему, подбирая и заглатывая по пути ветчину. Он снял перчатку и протянул ей руку. Она обнюхала его и замерла. Он подумал, что она собирается удрать, или, возможно, вцепиться ему в горло. Но внезапно она оказалась у него на коленях, корчась, скуля и пытаясь облизать его лицо, но не имея сил дотянуться достаточно близко.       — Всё хорошо, — сказал он, — Теперь всё будет в порядке.       Он отнес собаку обратно к машине. Она весила не больше двадцати фунтов, хотя, судя по её сложению, должна была быть намного тяжелее. Он осторожно уложил её на расстеленное на заднем сиденье полотенце и поехал за сорок миль в экстренный ветеринарный пункт.       Ожидая в приёмной, он счищал её кровь со своих ногтей и готовился к худшему: её сильно избили, причинив непоправимый вред, и им придётся её усыпить. Это его не удивляло. Казалось, каждая прекрасная вещь, которой он касался, увядала.       Ветеринар позвал его через пару часов. Собака была на операционном столе, все ещё живая, подключенная к множеству трубок. Ветеринар сказал, что не обнаружил на ней чипов, но шрамы на её морде и шее дают основание предположить, что она была бойцовой собакой и каким-то образом сбежала. У неё была сломана нога. Глаз удалось сохранить, но видеть им она уже не сможет. Ветеринар сказал, что, возможно, она не выживет и, поскольку она никому не принадлежит, а операции стоят дорого, предложил её усыпить. Также он добавил комментарий о склонности питбулей к агрессии, что, по мнению Джесси, было полной чушью, и он задался вопросом, какая гребаная ветеринарная школа выдала диплом этому собачьему расисту.       — Я заплачу сколько потребуется. Просто убедитесь, что с ней всё в порядке, — сказал ему Джесси.       Собаку пришлось оставить на ночь. Когда Джесси вернулся домой, уже занимался рассвет. Он попытался заснуть, но, как обычно, не смог, поэтому достал свой ноутбук и начал изучать, что должен знать и уметь владелец собаки.       На следующий день он купил всё необходимое и отправился к ветеринару, чтобы забрать её. Собака, похоже, его не помнила, зарычав поначалу, но была слишком слаба и дезориентирована, чтобы сделать что-то ещё. У нее был конус вокруг шеи и розовый гипс на лапе.       Первые несколько дней Джесси не отходил от неё. Кормил с рук. Давал лекарства каждые два часа. Долгое время она относилась к нему с опаской, и он не мог её за это винить. Он знал, что выглядел пугающе. Наверное, он не так уж сильно отличался от парней, которые сделали с ней всё это.       Он придумал ей историю так же, как придумал историю Джозефа Дрисколла: она проиграла несколько боев подряд, а в последнем сломала ногу. Какой-то босс-мудак приказал своему подчиненному вывезти её подальше и пристрелить, но подчиненный не смог заставить себя это сделать, и просто отпустил её, уверенный, что она всё равно умрет от ран или её сожрет более крупный хищник. Никто не будет настолько глуп, чтобы подобрать беспризорного питбуля, ковыляющего по обочине дороги. Хотя, возможно, все было совсем не так. Ему пришлось смириться с тем, что он никогда ничего не узнает о её прошлом, так же, как никто никогда не узнает о нём.       Джесси возился с ней часами день за днем. Держал на руках и гладил. Он всё время повторял, какая она храбрая, раз решилась ему довериться, хотя у неё были тысячи причин не доверять никому. Что её заставляли делать ужасные вещи, но она все равно смогла найти в себе силы быть хорошей и полюбить его. Всё, что ей было нужно, — это немного терпения, заботы и желания разглядеть в ней добрую и верную собаку, которой она на самом деле была. В последующие месяцы её озлобленность и страх ушли, постепенно она окрепла, и все лучшие её качества смогли проявиться.

______________________________________________

      Джесси ждет до вторника, чтобы позвонить. Вернее, тянет время до вторника, чтобы набраться смелости позвонить. Вместо того чтобы записать номер Итана в телефон, что кажется ему самонадеянным, он ставит пенопластовый стаканчик на свой верстак. И продолжает смотреть на него, пока работает, пытаясь понять, чего этот парень на самом деле от него хочет. Словесный поток в его голове звучит как один из монологов мистера Уайта.       — Это бессмысленно, — снова и снова повторяет мистер Уайт, — Что ты можешь предложить? Ничего. Ты никто. Он даже не знает тебя. И даже если захочет, не узнает. Он не может, — долгая пауза, такая долгая, что Джесси думает, что сдался и смирился с правотой мистера Уайта, раз он больше его не донимает. Затем следует последняя мысль, — Никто никогда не узнает тебя, Джесси. Никто.       Сигнал вызова звучит дважды, прежде чем Итан говорит, — Всё думал, когда же ты позвонишь.       — Как ты узнал, что это я? — спрашивает Джесси.       — Я не знал. Я всегда так отвечаю на звонки.       Джесси не находит, что на это сказать. Итан смеется.       — Это шутка. Ты же знаешь, что такое шутка?       — Э-э…       — Номер на твоей визитке.       Мысль о том, что Итан внёс его номер в свой телефон задолго до того, как они стали друзьями, делает уши Джесси горячими от неловкости. Но мистер Уайт прав: Джесси никто. Аляскинский плотник, который занят своими делами, ничем не примечательный. На фермерском рынке есть дюжина подобных ему мастеров. Почему он? Почему сейчас?       — Тогда почему ты не позвонил мне сам? — спрашивает Джесси.       — Я не собираюсь преследовать тебя, Джоуи. Все, что я делаю, это открываю дверь, тебе решать хочешь ли ты войти.       Человек, который открывает дверь. Не тот, кто стучит. Джесси забыл, что такие люди существуют.       — Слушай, — продолжает Итан, — Если ты не против подняться пораньше, я мог бы взять тебя с собой на воду. Ты когда-нибудь рыбачил?       Он даже никогда не был на лодке. Возможно, на Аляске действовал паром, но он проводит всё своё время, безвылазно сидя в гараже у верстака.       — Нет.       — Встретимся в гавани в пять. Договорились?       Мысль пронзает его мозг, словно нож: Итан выманит его на открытую воду под видом рыбалки, чтобы избить, возможно, изнасиловать, а затем привязать к нему что-нибудь тяжелое и выбросить за борт. У Джесси нет резона так думать, но он знает, что самое худшее случается тогда, когда этого меньше всего ожидаешь. Всегда нужно быть начеку, потому что каждый раз, когда ты думаешь, что хуже быть уже не может, что ты видел самую жестокую сторону человеческой натуры, кто-то найдет способ доказать тебе обратное. Нет такого понятия, как каменное дно. Если тебе хватает глупости чувствовать себя в безопасности, что-то обязательно собьёт тебя с ног.       — Если я не смогу это сделать, дверь закроется?       — Нет, Джоуи, — в его голосе больше не слышится весёлости, — Дверь останется открытой.

______________________________________________

      Джесси родился в сентябре, и ему было четыре, когда он пошёл в детский сад, где остальным детям было по пять лет. Он уже знал алфавит, умел читать и мог написать свое имя. Его родители всегда хотели, чтобы он был лучшим, самым умным. Его определили в дорогое престижное учреждение, в котором его способности к чтению достигли уровня второго класса. В начальной школе он продолжал казаться самым юным и мелким, но говорил так, будто был старше других. Тянул руку на каждый вопрос. Рассказывал про тех, кто нарушал правила. Ему нравилось быть хорошим.       Затем он познакомился с этим мальчиком, Беном, которому было между пятью и шестью. Бен был больше него, не слишком умный, и другие ученики его избегали, потому что от его изношенной одежды пахло сигаретным дымом. Он был тихим. Всегда сидел один за ланчем. Джесси видел в Бене какую-то часть себя, хотя до сих пор не знает какую именно, и они проводили время вместе, качаясь на качелях на переменах, почти не разговаривая.       Постепенно они сдружились, потом стали лучшими друзьями. Бен приходил к Джесси домой, но Джесси никогда не разрешали ходить в гости к Бену, и Бен никогда не объяснял, почему. Иногда Джесси замечал синяки на коже Бена. Однажды он спросил об этом и Бен разозлился, сказав, что это, блядь, не его дело. Тогда Джесси в первый раз услышал слово «блядь». Он не знал, что оно означает, но догадывался, что это плохо, и знал, что ему не следует это повторять.       Родители Бена развелись, когда ему исполнилось восемь. После этого он изменился. Всё то время, что Джесси его знал, он казался счастливым и весёлым, и мог заставить Джесси хохотать до колик в животе. Но затем в нем будто что-то потемнело, и он начал говорить Джесси всякие гадости о том, какой он маленький и глупый, потому что ничего не знает о «реальной жизни». Он насмехался над спальней Джесси, над тем, какая она чистая и что у него так много игрушек. Он говорил Джесси, что его рисунки плохие, что это всего лишь глупые мультяшки для сопляков. Он всё время ругался. Он говорил ужасные вещи о других детях, о том, как он хотел бы их всех убить, будь у него шанс.       Однажды они нашли птичье яйцо, которое выпало из его гнезда, но не разбилось, и Джесси хотел забраться на дерево, чтобы положить его обратно. Бен сказал: «Мама не вернется, если узнает, что к гнезду прикасались». Джесси хотел возразить, доказать ему, что он ошибается, но это не сработало. Бен наступил на яйцо и размазал его содержимое по асфальту. Джесси плакал так долго и так безутешно, что матери пришлось приехать и забрать его. Он не рассказал родителям о том, что произошло. Они уже не очень хорошо относились к Бену, хотя он всегда был вежлив и вёл себя прилично, когда приходил к нему.       Возможно, если бы Бен был последователен в своей жестокости, Джесси понял бы, что от него следует держаться подальше. Но Бену нравилось срывать одуванчики и дарить их Джесси, а когда никого не было рядом, он брал Джесси за руку. Он восхищался, тем, насколько умным был Джесси, как легко ему давалась учёба и хорошие оценки. С тех пор, как родился Джейк, Джесси ощущал себя невидимкой, но Бен заставлял его чувствовать себя заметным. И сверх того Джесси чувствовал, что его понимают. Несмотря на все злобные поддёвки, Бен никогда не смеялся над Джесси, когда он плакал.       В шестом классе отец Бена покончил с собой. Джесси хотел поддержать его, но он не знал, что делать, когда кто-то умирает. Смерть была абстрактной, далекой вещью, о которой он особо не задумывался. К тому времени издевательства еще не начались, но только потому, что Бен был самым большим и самым дерзким учеником в школе, никто не осмеливался его задевать, поэтому никто не задевал и Джесси. После смерти отца, Бен отдалился от Джесси и принялся жестоко донимать других детей. Толкал. Ставил подножки. Щёлкал по ушам. Джесси говорил ему, чтобы он прекратил, что нельзя так обращаться с людьми. Но Бен не остановился. Он начал воровать вещи из детских рюкзаков, а затем из мини-маркетов. Когда его поймали, родители Джесси перестали позволять ему приходить. Джесси сделал единственное, что мог сделать, единственное, что привлекло бы внимание того весёлого, открытого парня, каким прежде был Бен. То, в чём ему отказывали всю жизнь, но чего Джесси имел в избытке. Джесси сказал Бену, что любит его.       Он знал, что существует разница между любовью, которая заканчивается поцелуями и браком, любовью, которую он испытывал к родителям, и любовью, которую чувствовал к брату. Но он никогда не мог понять, какую любовь испытывает к Бену. Это было похоже на все виды любви одновременно. Он искал у Бена защиты и одобрения, как и у своих родителей. И был достаточно близок с ним, чтобы назвать его братом. И он бы солгал, утверждая, что никогда не думал о том, каково это — расти бок о бок и жить вместе, как живут женатые люди, потому что Джесси не мог представить, что любит кого-то больше, чем Бена.       — Что за хуйня, чувак. Это мерзко, — сказал Бен. И Джесси почувствовал, как что-то надломилось внутри. Нечто такое, что уже никогда нельзя будет исправить. Бен начал тусоваться с ребятами, которых забавляло, как он обижал других детей, которые помогали ему красть вещи. Очень скоро в фокус их жестокого внимания попал Джесси. И в следующие два года его жизнь превратилась в ад.       Вся эта история не имела отношения к тому, что Бен был скрытым геем и подавлял свои инстинкты. Когда Джесси в последний раз слышал о нём, Бен работал почтальоном, обзавёлся женой и ребенком. Оглядываясь назад, Джесси понимал, что перемена отношения Бена к нему в большей степени была связана с тем, что Бен считал себя не заслуживающим любви. Его приучили к мысли о том, что любовь — жестокая и отвратительная вещь.       Если бы только Джесси не сказал этого, Бен не отвернулся бы от него. Не вытолкнул его из автобуса в восьмом классе. И родители не перевели бы Джесси в новый школьный округ, и Джесси не начал бы употреблять, барыжить и готовить. Не встретил бы мистера Уайта и не провалил его класс. И у мистера Уайта не было бы никаких причин приходить к нему с предложением о партнёрстве. Джесси был бы другим человеком. Жил другой жизнью. Стал тем, кем должен был быть. Не одним из самых разыскиваемых людей в стране. Не бывшим крупнейшим производителем метамфетамина в истории. Не Джозефом Дрисколлом, измученным бессонницей и обречённым прожить остаток своих дней в одиночестве на Аляске.

______________________________________________

      Думая о рыбалке, Джесси представляет себе гребную лодку с парой вёсел, скользящую по водной глади. Когда он прибывает в гавань в пять часов утра, он видит внушительных размеров катер с большими красными буквами ROSE OF SHARON на борту. Он не настолько велик, как круизный лайнер или даже яхта, но определенно больше, чем гребная лодка или каноэ. Возможно, даже больше, чем парусник, он не разбирается.       Он не может не думать о том, что наличие такого катера в международных водах в эпоху Хайзенберга было бы весьма кстати.       — Вот оно! — победоносно произносит мистер Уайт в его голове, — Это то, что нам нужно. Катер. Мы оборудуем лабораторию, Джесси. Новую передвижную лабораторию.       — На хрена нам гребаный катер, мистер Уайт? Мы в Нью-Мексико, — сказал бы Джесси, но мистер Уайт не стал бы слушать. А потом, через день или два, у них был бы этот чёртов катер.       Итан подходит к нему с двумя стаканами кофе, купленными в закусочной через улицу. Передаёт один из них Джесси и спрашивает, — Готов?       Он подводит Джесси к катеру и показывает всё вокруг, изъясняясь на непонятном жаргоне, о значении которого Джесси может только догадываться, основываясь на контексте. Это самая продолжительная речь, которую Джесси когда-либо от него слышал, и в его словах есть что-то, наводящее на мысль, что он более увлечен этим занятием, чем может показаться на рынке, где он относится к этому как к простой подработке, позволяющей оплачивать счета.       Как и на рынке, Итан говорит ему, что делать, и Джесси включается в легкий ритм следования указаниям. Вскоре запускается двигатель, они выходят из дока и направляются в залив. Джесси смотрит на бегущую вдоль бортов воду и на вздымающиеся над горизонтом горы. Они оставляют скромный островок цивилизации, который представляет собой Хейнс, и выходят на неизведанную территорию. Где нет линий электропередач. Нет строений или уличных фонарей. Нет признаков человеческой жизни.       Итан приближается и кладет руку ему на плечо. На секунду Джесси вновь позволяет воображению вернуться к морской метамфетаминовой лаборатории, к тому, что позади него стоит мистер Уайт, довольный проделанной за день работой. И Джесси бы тоже ощущал удовлетворение после тяжелого, но продуктивного рабочего дня, но одновременно чувствовал себя ужасно, потому что мистер Уайт был тикающей бомбой без таймера, и Джесси никогда не мог предугадать, в какой момент эта бомба рванёт.       Реальность возвращает всё на свои места. Итан. Рыбалка. Аляска. Уолтер Уайт мертв уже больше года, и мир открылся для него с лучшей стороны. Это то, о чем Джесси должен себе напоминать.       Рыбалка, как выяснилось, не расслабляет. Она включает в себя установку сетей и сложной системы шкивов, в перерывах они сидят и пьют горячий кофе, ожидая, пока прогреется воздух. В итоге, около девяти, когда солнце ярко сияет над головой, у них уже есть два ящика, наполненных рыбой. Джесси пришлось снять куртку и закатать рукава. Это занятие требует больше энергии, чем работа по восстановлению разорённого дома в одиночку.       В ожидании третьего улова, Итан достает раскладные стулья и открывает маленький холодильник, где обнаруживаются несколько завернутых в фольгу сэндвичей и пара банок пива. Он бросает сэндвич и банку Джесси, и Джесси говорит, — Ещё даже не полдень.       Итан открывает свое пиво, — Рыбе всё равно, и мне тоже.       Они едят. Они пьют. Они не разговаривают. Сэндвичи из свежего хрустящего хлеба с панчеттой и дижонской горчицей слишком просты, чтобы быть такими удивительно вкусными. Даже Guinness приятно пить, может быть, потому, что его тело гудит от усталости и он голоден, или потому, что он не способен представить ничего плохого в таком прекрасном месте.       — Так откуда ты, Джоуи Дрисколл? — спрашивает Итан.       На этот вопрос у Джесси заготовлен ответ, — Из семьи военного. Первые три месяца в Германии. Какое-то время в Айдахо, Флориде, Огайо. А ты?       — Шайенн, Вайоминг.       — Как ты оказался в Хейнсе?       — Как кто-то оказывается где-то? Воля случая. Следуй туда, куда ведет тебя зарплата.       — Ты всегда хотел быть рыбаком?       — Нет. Вырос на ранчо, затем продал ранчо. Большого отличия от рыбалки нет, за исключением того, что здесь вода, а там земля. И рыба вряд ли протаранит тобой забор. Так умер мой старик, упокой его Бог, — он наклоняет свое пиво к морю, — Что насчет тебя? Всегда хотел быть мастером?       — Э-э. Да, типа того. Наверное, всегда хотел работать своими руками. Делать всякие штуки, — он потирает шею сбоку, дурная привычка Джесси, от которой он пытается избавить Джоуи.       Итан хмурится и перехватывает кисть Джесси; держит её бережно, обеими руками, как сокровище, которое нужно внимательно изучить. Джесси хочет отодвинуться, но тело отказывается подчиняться, не позволяя ему избавиться от ощущения прикосновения. Итан разглядывает дурацкую бессмысленную татуировку, которую он сделал в свой восемнадцатый день рождения, когда впервые был под метом. Той ночью он встретил Комбо, который приторговывал на вечеринке. Он убедил Джесси оставить своих школьных приятелей и кайфануть вместе с ним. Затем к ним присоединились Тощий Пит и Барсук. Это была дикая ночка, самая отвязная, которая когда-либо была у Джесси, и он захотел набить татуировку в память о ней. В два часа ночи, прикайфованый и счастливый как никогда, Джесси пролистал каталог с рисунками в тату-салоне, ткнул пальцем в выбранную страницу и сказал: «Это круто». Тогда он думал, что татухи нужны всем, что он не сможет доказать самому себе, что жил, пока не оставит об этом метку.       Итан поворачивает руку Джесси ладонью вверх и проводит большим пальцем по уродливому рубцу вокруг запястья. Те, что на его лодыжках, выглядят не настолько плохо. Но запястья… Какое-то время, в день после смерти Андреа, Джесси не переставал биться в наручниках, метался по яме, врезаясь в стены и ударяясь головой о бетон, пока не потерял сознание. Он хотел верить, что сошел с ума, но это было не так. Он точно знал, что делал.       Когда он пришел в себя, Тодд вытащил его из ямы, используя неудобную самодельную сбрую для обвязки, и привел в комнату на задворках здания клуба.       — Ты можешь делать это с собой, — сказал Тодд, привязывая Джесси за руки к потолочной балке. Он бывал в этой комнате раньше. Здесь его избивали, — Ты можешь изранить себя как угодно. Но если ты больше не сможешь готовить… — он оставил мысль недосказанной и заткнул рот Джесси кляпом.       Когда он ушел, Джесси завопил сквозь кляп. Он дергал за веревку, пока не стёр кожу на запястьях до мяса. В конце концов, руки потеряли чувствительность, а через день стало трудно дышать. Он был почти рад возвращению Тодда, хотя тот принёс с собой кнут. Но всё, о чем мог думать Джесси, была мучительная давящая тяжесть в груди, от которой он задыхался. Тодд перерезал веревку, и Джесси закричал от боли, когда руки упали вниз.       — Просто чтоб ты знал, — сказал Тодд, позволяя кожаному хвосту кнута удариться об пол, — Я не хочу этого делать. Но ты не можешь продолжать так поступать. Ты просто ещё больше вредишь себе.       Пока Тодд стегал его кнутом, на Джесси снизошло сладкое умиротворение. Он будто отключился. Оставил своё тело. Наблюдал за происходящим издалека, из места вне боли и отчаяния. Обрёл долгожданный покой.       — Так-то лучше, — сказал Тодд через некоторое время. Джесси не был уверен, сколько часов он отсутствовал. Сколько дней. Может быть, недель, — Теперь можешь нормально выспаться в своей постели. Видишь, когда ты успокаиваешься, всё становится намного приятнее?       Нацисты не собирались его убивать, и он не мог убить себя, но он понял, что часть его все же способна умереть, и в этой маленькой смерти была свобода.       — Не так уж много вещей оставляют такие отметины, — говорит Итан, — На самом деле я бы сказал, что есть только одна.       Джесси отдергивает руку и скрещивает вместе с другой на груди. Выглядит очень по-пинкмановски, но он не может ничего с собой поделать.       — О’кей, я любитель извращённого дерьма. Подай на меня в суд.       Итан не улыбается, как делает это обычно, в ответ на шутку; в выражении его лица появляется что-то грубое, реальное, и Джесси не может избавиться от ощущения, что тот, на кого он сейчас смотрит и есть настоящий Итан, — человек, скрывающийся под уродливыми шляпами с форелью и канадским смокингом.       — Поверьте мне, когда я скажу, что видел немало извращённого дерьма, и это точно не оно.

______________________________________________

      Поскольку нацисты распределяли свои ресурсы равномерно, уважали друг друга как сообщество, не убивали детей и не насиловали женщин, они придерживались убеждения, что сохраняют видимость чести. Тодд, несмотря на то, что казался самым мягким и милым, был дикой картой в их колоде. Прошло довольно много времени, прежде чем Джесси понял, что Джек не знал о Дрю Шарпе, и что уважение, которое заслужил Тодд, было связано с тем, что он не отказывался от так называемой «грязной работы». Джесси так и не узнал, что именно это значит.       Поначалу Джесси думал, что с Тоддом что-то не так, что он чокнутый, но проводя рядом с ним день за днём, Джесси понял, что ни один психиатр в мире не поставил бы ему диагноз. Его бы даже не взялись лечить. Он был невозмутим, как каменная стена. Настолько позитивный и уравновешенный внешне, что многие сочли бы его за доброго и отзывчивого человека. С явным чувством осознанности и прочной связью с реальностью. Единственное, что отсутствовало в нём напрочь, было то, что Джесси называл Гранью.       Независимо от того, какая у тебя работа, всегда есть некоторые элементы, которые выполнять не хочется, но делать приходится, даже если это не по нраву. Когда-то Джесси работал в местечке под названием Sno Shack, крошечной будке, где он делал снежные шишки за доллар. Это было первое место, где он начал барыжить травкой, толкая пакетики по десять центов желающим обдолбаться подросткам. Он ненавидел запах сахарина, ненавидел, как руки становились липкими, ненавидел считать мелочь и ненавидел гребаный холод. Но все это было терпимо. Потом появилась та самая Грань: на парковке стали ошиваться полицейские. Рисковать даже ради выгоды больше не стоило.       Если бы владелец Sno Shack вручил Джесси пистолет и велел ему застрелить кого-то, или лишиться работы, Джесси точно знал, что не стал бы стрелять, потому что любая человеческая жизнь была дороже восьмидесяти баксов еженедельной зарплаты и удобной точки для сделок. Позже, однако, он пересечет эту Грань, предпочтя преданность мистеру Уайту жизни Гейла Беттикера.       Тодд не знал, что такое Грань. Единственной его целью было поддержание равновесия. Всё, что могло нарушить идеальный баланс его мира, каким бы незначительным это ни казалось, должно было быть уничтожено. Поскольку делая это, он преследовал цель великой гармонии, он не испытывал вины. Может быть, самую малость. Перемены были единственным, чего боялся Тодд; по его мнению, отстаивать стоило только установленный порядок вещей.       После того, как они похоронили уборщицу в пустыне, Тодд сдержал свое обещание содержать Джесси в чистоте. К тому времени Джесси полностью перешёл под его ответственность. Он был уже не просто любимой игрушкой, а инструментом, который можно использовать по необходимости и выбрасывать по желанию. Но для Тодда Джесси также оставался человеком, и это пугало больше всего.       Глубокой ночью, когда Джек и остальные были в отключке, Тодд приходил за Джесси, будил его и приводил в клуб, где был настоящий душ с горячей водой. Давал Джесси кусок мыла, шампунь и даже кондиционер. Ожидал, стоя снаружи у кабинки, и как бы Джесси не хотел ценить теплую воду, он не мог избавиться от мысли, что Тодд собирается раздеться и присоединиться к нему. Но пойти дальше застенчивых взглядов и легкого заигрывания означало, что Джек мог узнать об этом, и это не лучшим образом отразилось бы на сбалансированной жизни Тодда.       Визиты в душ никогда не оборачивались домогательством или насилием, хотя Джесси был уверен, что это случится в любой момент. Тодд просто стоял у душевой кабины с полотенцем в руках, встречая Джесси как ребенка, выходящего из бассейна. Промокал и высушивал каждую часть его тела, вплоть до пальцев. Опускался на колени и вытирал ноги. Затем он одевал Джесси как куклу и расчесывал ему волосы.       — Так гораздо лучше, да? — спрашивал Тодд, поворачивая Джесси к зеркалу. Джесси смотрел на себя и ничего не видел. Опустошённый и бесполезный объект. Что-то, что следует выбросить.       Потом Тодд поднимал руки и говорил, — Иди сюда, — обнимал Джесси, крепко прижимая к себе, и держал так с минуту или дольше, — Там, внизу, должно быть, очень одиноко.       За эту странную доброту Джесси ненавидел Тодда даже больше, чем за его жестокость. Это давало ему искру чего-то обнадеживающего и удерживало в собственном теле, в то время как он хотел одного — снова дать сознанию умереть и обрести мир и покой вдалеке отсюда. Это было то, что помогало ему проходить через бесконечно долгие дни, — знание, что Тодд позволит ему принять душ, будет иногда приносить остатки ужина (однажды даже торт перепал с вечеринки по случаю дня рождения). И Джесси, на час или два, сможет снова притвориться человеком.       Но что он ненавидел и желал больше всего, так это то, как Тодд сжимал его в объятиях. Вопреки самому себе Джесси цеплялся за него и плакал, пока Тодд гладил его по спине и говорил, — Я знаю, это тяжело. Но ты отлично справляешься.

______________________________________________

      После рыбалки Джесси начинает видеться с Итаном чаще. Пару раз в неделю, они с утра выходят на воду. По выходным как обычно работают на рынке, но после идут и берут пиво в Fogcutter. Итан утверждает, что Джесси уже лучше играет в бильярд, хотя Джесси знает, что это не так. Он покупает кофеварку Chemex и ручную мельницу; пробует разные сорта кофейных зёрен, экспериментирует с прожаркой. Он пьет по две чашки каждое утро. Он начинает ценить пару пинт Guinness в конце долгого дня, так же, как запах опилок и лака. Как и приятную боль в натруженных после рыбалки мышцах. И странное тепло, с которым он возвращается домой.       Но, каким бы измотанным он ни был, он продолжает лежать в постели без сна, слушая, как мистер Уайт напоминает ему снова и снова: «Он никогда не узнает тебя. Не настоящего тебя. Никто никогда не узнает тебя снова. И если никто тебя не знает, никто не сможет тебя полюбить. Это последствия твоих решений. Твоих действий. Ты сам сделал всё это с собой».       Иногда, глядя на Итана, Джесси ожидает увидеть мистера Уайта, хотя Итан совсем на него не похож. Возможно, это просто из-за чувства, которое Джесси испытывает, находясь рядом с ним, будто его присутствие — это слишком много, слишком ярко, слишком опасно. Джесси не может бороться с этим или убежать. Но он понимает, что это чувство — угроза, похожая на горящий факел, направленный на кислородный баллон.       Когда Итан приглашает его на ужин со своей семьей в День ветеранов, Джесси говорит, — Я не знаю, я не… — но не может придумать, как закончить предложение. Не готов быть рядом с нормальными людьми? — Я не хочу никого пугать.       Или, может быть, он просто не хочет, чтобы родные Итана думали, что он гей, или что они встречаются. Он больше не может отрицать, что «свидания» — определенно самый подходящий термин для того, что они делают, даже если Итан не подтверждает это, и Джесси чувствует себя немного сумасшедшим, задаваясь вопросом, что, может быть, Итан просто такой. Хороший парень. Излишне ласковый. Не осознающий, что он всегда выглядит и звучит так, будто флиртует. Мягкие, дразнящие, долгие взгляды, постоянные прикосновения…       Поездка жутко напряжённая, и каждый раз, когда они притормаживают на знаке остановки, Джесси хочет выскочить из грузовика и бежать без оглядки. Он не замечает, что его колено нервно подпрыгивает, пока Итан не протягивает и не кладёт на него руку. Джесси останавливается, но Итан не убирает руки.       — Всё нормально, — говорит он, — Они хорошие люди. Ты ладишь с детьми?       Марио Карт после ужина. Хлопья перед школой. Весёлая борьба со щекоткой. Сказки на ночь. Мороженое наперегонки. Однажды Брок проснулся в два часа ночи, хныча и потирая глаза пухлым кулачком. Андреа уже была в постели, а Джесси смотрел ток-шоу, пытаясь не думать о желании накуриться, чтобы побыстрее уснуть. Он спросил, что случилось, и Брок пожаловался, что ему приснился страшный сон. Джесси приготовил закуску, которую тётя Джинни всегда давала ему, когда он не спал допоздна в её доме: солёные крекеры с арахисовым маслом и большой стакан молока. Потом он переключал каналы, пока не нашел старый диснеевский мультфильм, классическую «Фантазию». Броку хватило всего три крекера, прежде чем он свернулся калачиком рядом с Джесси и задремал. Когда его дыхание стало глубоким и спокойным, Джесси отнёс его обратно в кровать.       Джесси Пинкман не был отцом Брока, но мог бы им быть.       — Да, — говорит Джесси, — Конечно.       Он, наконец, узнаёт предысторию: сестра Итана, Марта, переехала на Аляску, чтобы выйти замуж за морского офицера, дислоцированного неподалёку. У них был сын, Тревор, — племянник, который помогает Итану на рынке — но мужчина оказался агрессивным мудаком, поэтому Итан примчался, чтобы помочь ей справиться со сложившейся ситуацией. Он взялся за первую подвернувшуюся подработку, связанную с рыбной ловлей, познакомился с человеком по имени Роджер, которого впоследствии познакомил с Мартой, а пять лет спустя Марта и Роджер поженились. Итан решил остаться и использовать свою долю от продажи ранчо, чтобы купить собственную лодку, название которой он произносит «Розашарн».       — Вот и всё, — говорит он, — Вся моя жизнь.       По прибытии, Итан представляет Джесси как своего «друга», и это слово кажется острым, как кинжал. Джесси пожимает дюжину рук и почти сразу забывает имена, которые ему называют. Он с трудом удерживает зрительный контакт, обнаруживает, что невольно наклоняет голову и сводит плечи. Он думал, что привык к тому, что люди смотрят на него, что ему комфортно в окружении толпы, но вечеринка и рынок — две большие разницы. На рынке дерево — единственная значительная тема для разговоров, иногда разбавляемая замечаниями о погоде; здесь он должен говорить то, что Джозеф Дрисколл сказал бы в неформальной ситуации. Но Джозеф Дрисколл не создан для общения.       Ему удается отступить на диван в укромном уголке, где более менее спокойно. Рядом сидит Тревор и безучастно копается в своем телефоне, не изъявляя ни малейшего желания говорить с Джесси и вообще его замечать. В доме пахнет вкусной едой, все стены увешаны фотографиями в рамках, которые сливаются с деревянными панелями под ними — их так много, что стен не видно. Джесси думает о рамках. О том, что ему тоже надо попробовать их делать.       Потом к нему на колени заползает малышка. Племянница Итана. Кажется, Сара. Тоненькие светлые хвостики торчат из крохотных косичек. Она начинает играть с кнопками на рубашке Джесси.       — Как это называется? — спрашивает он, — Это кнопка.       Она повторяет слово. Получается что-то вроде «кока».       Он указывает на свой нос, — Что это?       — Ос, — говорит она, указывая на свой носик.       Он указывает на свои уши, глаза и рот. Спрашивает, какого цвета её кофточка (голубая) и какого цвета его рубашка (красная). Он забывает о суете вечеринки, о доносящихся из кухни разговорах и смехе, о звенящем таймере и лязгающих дверцах духовок. Когда он поднимает взгляд, Итан сидит на диване, на месте Тревора, наблюдая за ним со смущенной, всезнающей улыбкой.       — Еда готова, идём, — он забирает Сару с колен Джесси, и Джесси следует за ним на кухню.

______________________________________________

      Джесси помнит время, когда он не мог разбить яйцо, не разбросав повсюду кусочки скорлупы, но сейчас все по-другому. Он хорошо готовит. И ему это нравится. Может быть, ему не следует находить удовлетворение в чём-то, что напоминает ему о навыках варки метамфетамина, но так сложилось. Кулинария — это блок-схема с постоянной логикой. Если есть A, то есть и B. За B обязательно следует C и так далее. Когда он был моложе, он готовил еду так же, как делал все остальное: наспех, лишь бы быстрее получить результат. Никогда не ценил сам процесс и собственные действия. Только конечную цель. Ему неприятно признавать, но то же самое было со всеми женщинами, с которыми он спал; он определенно относился к разряду тех парней, которые заботились только о том, чтобы кончить. Он никогда не ощущал себя особо сексуальным.       Под кайфом ему, конечно же, нравилось трахаться. Этим объяснялись частые визиты к Венди. По трезвяку отдача казалась минимальной. Хотя, в первые дни с Джейн, когда она ещё оставалась чистой — это был, вероятно, лучший секс в его жизни. Его первую девушку звали Кензи. Они познакомились на церемонии посвящения в десятом классе, встречались в течение месяца и занимались сексом дважды. Она порвала с ним, потому что он поделился с ней планами попробовать вместе с другом галлюциногенные грибы. Травка её вполне устраивала, но она считала, что всё прочее — только для наркоманов.       А потом была университетская вечеринка, на которую он попал перед самым выпускным. Первый и последний раз он закинулся экстази. Эта парочка, вроде как, заправляла вечеринкой, а может и нет, Джесси на самом деле так и не понял, как это произошло, но в одно мгновение он болтал с ними на кухне, спрашивая, есть ли у них Mountain Dew, а в следующее оказался в их спальне, целуясь с девушкой, чьё имя он не помнил, пока парень, пристроившись сзади, лапал её, обхватив рукой за горло, и говорил Джесси, что делать и где трогать.       Это была ошеломляющая лавина ощущений. Каждое место, где его тело касалось любого из них, испытывало отдельный оргазм. Позже он убеждал себя, что с парнем ничего не было, что они просто разделили девчонку. Но он также помнил, как целовал этого чувака и делал ему минет, пока девушка извивалась на его лице. Самым поразительным и продолжительным воспоминанием об этой ночи была мысль о том, что сперма парня на вкус приятнее его собственной, то есть не то, чтобы приятнее, но Джесси не предполагал, что его пристрастие к курению будет настолько очевидно выражено в сперме. После этого любую женщину, которая ему отсасывала, он просил не глотать. Кроме Венди. Венди сказала, что он придурок.       Дело в том, что это было не так уж и важно. Он знал, что, возможно, ему следовало об этом задуматься. Поддаться внутренней гомофобии или чему-то в этом роде, учитывая, как часто его называли педиком. Но он этого не сделал. Он отсосал у парня, и это не сильно отличалось от того, как он ублажил ртом девушку, за исключением того, что один процесс вызывал рвотный рефлекс, а другой заставлял болеть челюсть. Возможно, потому, что парень его вообще не привлекал, и он вполне мог объяснить все случившееся воздействием экстази. Но, исходя из этого умозаключения, девушка его тоже не привлекала. Эти двое возбуждали в такой же отстранённой и неприкасаемой манере, как сексуальные знаменитости. И пока всё происходило, он не мог не думать о том, как это хорошо и круто, но если бы они не выступили инициаторами, ему бы даже в голову не пришло, что это то, чего он хочет.       Он помнит болезненно острое возбуждение, которое испытал с Андреа. Он встретил её, пошел с ней домой, поцеловал её. Дальше всё происходило стремительно, и он никогда ещё не действовал так уверенно. Он осознавал, что это ему не свойственно, чувствовал себя порно актёром, произносящим банальные реплики о том, как он её хочет, как она горяча, как он доставит ей удовольствие. Он думал, что ей это нравилось, но, оглядываясь назад, понимал, что она просто старательно подыгрывала, чтобы не задеть его чувства. Или, возможно, опасаясь его разозлить. Теперь Джесси знает, каково это. Он знает, что значит упрямиться и столкнуться с последствиями.       Лучший секс был у них намного позже, после того, как они узнали друг друга, и близость стала спокойной, тихой и лёгкой. Он боготворил её нежное томное тело, делал всё возможное, чтобы она чувствовала лучшее, что он мог ей дать, и в этом была любовь, но также и чувство вины, которое пронизывало их отношения, как змея, скользящая в кустах. Вины, что так и не изжила себя. И останется с ним навсегда.

______________________________________________

      Джесси раскладывает посуду и приборы. Подготавливает ингредиенты. Возможно, глупо готовить рыбу для рыбака, но это рецепт, с которым Джесси играет уже несколько месяцев. Ему потребовалось много времени, чтобы понять, откуда возникла идея, а потом он вспомнил — рыбный суп, который приготовил Гас Фринг, в тот единственный раз, когда Джесси пришёл в его дом. В то время Джесси был слишком взволнован, чтобы оценить это, но каким-то образом, после всего, что произошло, под всем, что его разум похоронил, заблокировал и спрятал, он помнил, что этот суп ему очень понравился.       Итан появляется в назначенное время с упаковкой пива в руках. Он восхищенно присвистывает, оглядывая обиталище Джесси, и спрашивает, — Ты сам всё это сделал? — это реакция, которую искал Джесси и, каким-то образом, взгляд на его дом глазами Итана делает десятки тысяч долларов и месяцы работы стоящими того.       — Ага, — говорит Джесси, надеясь, что это прозвучало скромно, и ведёт Итана на кухню. КейТи рискует высунуть голову из-под стола, чтобы посмотреть, кто пришёл. Итан приседает, чтобы погладить её, но она прячется за ногами Джесси.       — Она стесняется.       — Как её зовут?       — КейТи.       — Кэти?       — Нет, как инициалы. Кей-Ти.       — В смысле?       — Купа Трупа.       Итан поднимает на него глаза, все еще сидя на корточках. Ковбойский стетсон сдвинут на макушку. Реинкарнация Пола Ньюмана наших дней.       — Из Mario Kart, — поясняет Джесси.       Пока Джесси заканчивает готовить суп, Итан сидит на полу кухни, скрестив ноги, потягивает пиво и пытается завоевать доверие КейТи, предлагая лакомые кусочки и ласково с ней разговаривая.       — Тебе нужно научиться заводить друзей, — говорит собаке Джесси, и она в ответ одаривает его презрительным взглядом.       Они едят за обеденным столом, который Джесси ранее использовал только как дополнительную полку для продуктов. Всё хорошо, всё нормально и этот вечер ничем не отличается от любого другого, который они проводили вместе, но Джесси не может избавиться от ощущения, что что-то не так. Итан никогда не был разговорчив, кажется, он более чем рад разделять доброжелательное лёгкое молчание, но на этот раз молчание кажется напряжённым. Возможно, Итан наконец осознал, что Джесси — полный псих и хочет порвать с ним. С другой стороны, они как бы не встречаются, и Джесси всё еще не уверен, в каком направлении это вообще движется. Жюри присяжных по их резонансному делу так и не отследило связи с картелем, бандой Джека или бывшими сотрудниками Фринга — есть около тысячи человек, которые хотели бы отомстить Джесси, и которые в любой момент могут нанести удар, снова схватить его, или сделать что-то ещё.       С другой стороны, это означало бы, что рыбалка и всё, что с ней связано — фальшивка, и семья Итана — фальшивка, а какой смысл тратить столько времени и энергии на выстраивание дружеских отношений с Джесси, только затем, чтобы изувечить или убить его?       Итан помогает ему с посудой и спрашивает, может ли он увидеть студию. Джесси ведёт его в гараж, который сейчас так забит инструментами и деревом, что 4Runner в него не помещается. Он работает над оборудованием навеса для машины.       — Для чего это? — спрашивает Итан, указывая на несколько прислонённых к стене холстов и не распакованную коробку принадлежностей для рисования.       — О, э… Ничего. Просто пробую что-то новое, — он увидел в газете объявление о распродаже и завернул в магазин художественных товаров, когда ездил по делам, но, вернувшись домой, утратил веру в эту идею. Не знал, что и как он хочет рисовать. Так что все его неиспользованные заготовки просто грустно лежат в углу.       — Ты художник?       — Нет. Господи нет, просто… Это, вроде как, баловство.       Итан издает утвердительный, но скептический звук, означающий, что разговор не окончен. Прислонившись к верстаку, Джесси наблюдает, как Итан осматривает циркулярную пилу, деревянные козлы, стеллажи и штабеля пиломатериалов, как будто это экспонаты в музее. Когда он, наконец, заканчивает осмотр, он оказывается рядом с Джесси. Слишком близко.       — Думаю, пришло время поговорить.       — Мы все время говорим, — отвечает Джесси.       — Не прикидывайся скромником. Ты же понимаешь, о чём я.       Джесси понимает, но не знает, как это сказать или что сказать.       — Я думаю, что ясно изложил свои намерения, — продолжает Итан, — Но, может быть, и нет. Так что, я просто скажу это. Джоуи, я хочу быть с тобой.       Ни в одной из инструкций Эда не упоминалось о прошлых отношениях или сексуальных предпочтениях Джозефа Дрисколла. Возможно, Эд предположил, что Джесси не настолько глуп, чтобы пытаться с кем-либо сблизиться.       — Я не… — Джесси смотрит на свои ноги, — Я не гей. Извини.       Он не уверен, что последует далее, вероятнее всего, смех. Но Итан отставляет своё пиво, берет банку Джесси и отставляет её тоже. Шагает, приближаясь вплотную, — Вот, что я тебе скажу. Мы заключим сделку. Я собираюсь поцеловать тебя, и если это будет не лучший чёртов поцелуй в твоей жизни, я отстану, хорошо? Просто друзья.       Голос Джесси колеблется, — А если будет?       — Ты знаешь ответ на свой вопрос, — Итан поднимает край подбородка Джесси вверх и их губы сливаются в одно целое. На секунду Джесси балансирует на грани знакомого, опасливо-заносчивого состояния, и уже почти готов дать решительный отпор, но затем вспоминает, что Джозеф Дрисколл должен быть спокойным. Податливым. Рот Итана намного больше и требовательнее, чем он привык. И Джесси снова думает, было бы это похоже на поцелуй мистера Уайта. Не то, чтобы он этого хотел попробовать, но подозревал, что бывший партнер предпочел бы заняться этим, чем привычным взаимным выбиванием дерьма. Мистер Уайт никогда не приставал к нему, во всяком случае, открыто, но Джесси не может отрицать, что во всем, что он делал, было что-то глубоко либидозное. То, как он касался Джесси, то, как смотрел на него. И Джесси оставалось только гадать, собирается этот мужик ударить его, нагнуть и сделать что-то еще.       К моменту, когда Итан отстраняется, Джесси кажется, что его конечности словно выскальзывают из тела. Рот гудит от грубого покалывания щетины Итана. Он не испытывал ничего подобного со времен Джейн, с того первого, слишком страстного поцелуя, который сказал Джесси, что она та самая, единственная, если не навсегда, то очень надолго. До неё он никогда не чувствовал уверенности в том, что он на пороге чего-то важного. И не чувствовал этого после. До настоящего времени.       — Похоже, ничья, — говорит Джесси.       — Ну, тогда, — Итан дергает Джесси за пояс, целует его в челюсть и в шею, — Выбери после дополнительного раунда.       Он тянется к руке Итана, — Нет, остановись.       И Итан немедленно делает шаг назад. Без дурацкой шляпы и очков он выглядит иначе. По-мальчишески. Почти моложе Джесси. Странно причудливым и чрезмерно доверчивым. Кем бы он стал, не будучи здесь? Джесси представляет его в деловом костюме и галстуке, Или бездельничающим у бассейна. Блистающим на обложках журналов или в залах заседаний. Но, возможно, он был бы несчастен среди всего этого. Может быть, он счастлив только на воде, точно так же, как Джесси счастлив у своего верстака.       — Я просто, — начинает Джесси, — Мне нужно это обдумать.

______________________________________________

      Может быть, Джозеф Дрисколл гей.

______________________________________________

      Джесси кажется, что он сидит у дома Итана несколько часов, хотя на самом деле проходит около пятнадцати минут, прежде чем он набирается смелости войти. Он написал: Я могу приехать? и получил быстрый ответ: Конечно. И вот, он торопясь влетает в холл, где пахнет так, будто кто-то готовит карри, и поднимается по лестнице, прыгая через две ступеньки. Итан открывает дверь, как только он подходит, и она еще не закрыта, когда Джесси целует его. Он пришел сюда с множеством вещей, о которых хотел сказать, мигающих неоновыми предупреждающими знаками о том, что это плохая идея — быть в отношениях с кем-то вроде него, о том, что он отключается на долгие дни подряд, о том, как думает, что если перестает работать хотя бы на секунду, то сломается.       Но все это вылетает из его головы, когда Итан опускается на колени.

______________________________________________

      После, лежа в кровати Итана, Джесси чувствует, как он невесомыми прикосновениями отслеживает шрамы на его спине. Ему должно быть неловко, но все мысли заняты желанием закурить. Он не курил с момента пленения, за исключением редких случаев, когда Тодд предлагал ему сигарету. Избавиться от этой зависимости было трудно, но не труднее, чем вернуть обоняние и вкус, после того, как он спал в трех футах от ведра с собственным дерьмом, и ел любые объедки, которые Кенни бросал ему сквозь решетку.       — Ты когда-нибудь расскажешь мне, откуда всё это? — спрашивает Итан.       — Дереводробилка, — приглушено отвечает Джесси, уткнувшись в подушку.       — Слишком много конечностей, чтобы это было правдой.       — Акула напала.       — Попробуй ещё раз.       Джесси пожимает плечами, — Это то, что есть, чувак.       — Ну, — говорит Итан, — Кто бы это ни сделал, надеюсь, он получил то, что заслужил.       Тело Тодда бьется между его ногами, локти молотят по воздуху, пальцы царапают цепь, обернувшуюся вокруг шеи. Джесси чувствовал, как манжеты наручников врезаются в мозолистую кожу запястий, как металлические звенья растирают ладони до пузырей. Раз за разом он задавался вопросом, как он смог сотворить такое, но не смог застрелить Тодда в тот день, когда они закопали уборщицу в пустыне. У Джесси был пистолет. Рядом не было ни души. Он мог убить Тодда, похоронить его и бежать. Долгие месяцы Джесси возвращался к этому моменту, переживал его снова и снова так часто, что, когда Тодд приходил за ним, Джесси удивлялся, видя его. — Я убил тебя, — бормотал он, пока они шли в клуб, — Я тебя похоронил.       Но на самом деле Джесси знал, о чем он думал в тот момент, когда в его руках был пистолет, а Тодд был безоружен. Почему он не выстрелил.       Не делать это было проще. Он мог застрелить Тодда, угнать «Эль Камино» и уехать в закат, но что потом? У него не было денег. Ему некуда было идти. Не было возможности обратиться за помощью к друзьям, не подвергая их риску. Джеку не понадобилось бы много времени на выяснение обстоятельств произошедшего, и он немедленно послал бы своих людей выследить Джесси. И ещё отправил убийц к Броку и его бабушке.       «Страх, с которым близко знаком, лучше, страха, который не знаешь», говорила тетя Джинни. Яма, пытки, работа в метаварне по двенадцать часов в день — он привык к этой жизни. Он забыл, кем он был вне этого.       Затем, когда появился мистер Уайт, он вспомнил, кем он был. Плохой парень. Убийца. Да, все они были мертвы, но не это явилось причиной, по которой Джесси нашел в себе силы убить Тодда. Это случилось потому, что мистер Уайт наблюдал за ним. Рядом с мистером Уайтом Джесси мог сделать всё, что угодно.       — Да, — говорит Джесси, — Получил.

______________________________________________

      Джесси говорит себе, что ничего особенного не произошло, ничего не изменилось, но весь следующий день не может заставить себя подняться с постели, кроме как выпустить КейТи. То же самое повторяется на другой день. Он забывает о еде. Время ускоряется, отмеряя час за часом, застывая серией стоп-кадров. Он смотрит на себя со стороны, охваченный смутным беспокойством. Он не приезжает на рынок, чтобы открыть свой киоск. Итан звонит несколько раз, оставляя сообщения на голосовой почте.       Проблема заключается в том, что Джесси Пинкман убил всех, кого он когда-либо любил. Проблема в том, что Джесси Пинкман умер в яме. Проблема в том, что он никогда не будет чувствовать себя нужнее и ближе к кому-либо, чем к мистеру Уайту. Так какой, блядь, во всем этом смысл?       Возможно, если бы паранойя Джесси была оправдана, если бы Итан знал о метамфетамине, знал, кем он был, знал о деньгах; возможно, если бы он просто использовал Джесси, или был связан с людьми Фринга, или с УБН, или с нацистами, или с картелем, Джесси бы так на этом не зацикливался. Он бы, разумеется, испугался, но потом просто собрал бы вещи и скрылся. Начал бы все заново где-нибудь еще. Но нет. Он знает, что Итан именно тот, за кого себя выдает. Он знает, что Итан увлечен им. Возможно даже любит его.       Но проблема в том, что его-то он как раз и не любит. Он любит Джозефа Дрисколла. А Джозеф Дрисколл не настоящий.       Мистер Уайт сидит на краю кровати, скривив губы в хмурой задумчивости. Именно по этому выражению лица Джесси раньше определял мозговой штурм.       — Ну, — обнадеживающе начинает его партнёр, — Ты всегда можешь… — чуть пожав плечами, он проводит большим пальцем поперек горла.

______________________________________________

      Тёте Джинни поставили диагноз рак примерно в то время, когда Джесси заканчивал школу. Джесси был первым человеком, которому она сообщила об этом; он косил траву на газоне её палисадника, когда она позвала его «поговорить». В этот момент он понял, что что-то не так. Тетя Джинни могла болтать с ним о чем угодно, но она никогда не предлагала поговорить. Сам разговор стерся из его памяти, он запомнил только, капельки конденсата, которые одна за другой, скользили по прохладному боку стакана со сладким чаем, скапливаясь у края его грязного большого пальца.       До этого момента предательство Бена было самой ужасной вещью, которая когда-либо с ним случалась. Он верил, что на свете не может быть ничего хуже, чем потеря лучшего друга. Диагноз тёти Джинни и её медленная мучительная смерть доказали, как он ошибался. Возможно, если бы это выглядело как постепенное угасание, было бы не так плохо, но в её случае ситуация складывалась как шаг вперед и два шага назад. Она могла чувствовать себя нормально в течение нескольких дней или даже недель, прежде чем наступало резкое ухудшение. Так продолжалось почти три года.       Последние дни она провела в хосписе. Она делала вид, что ей не больно, но он знал, что боль была настолько сильной, что её врачу пришлось искать болеутоляющее, которое еще не было одобрено FDA, и которое пришлось доставить из Японии. Родители Джесси и Джейк навещали её один или два раза, но они не оставались с ней до конца, как Джесси.       Когда она умерла, рядом были только он и пастор, пришедший совершить последние обряды. Джесси пребывал в абсолютной уверенности, что нет ничего ужаснее, чем боль от безвременной, мучительной кончины человека, которого он любил больше всего. Он думал, что после случившегося жизнь непременно должна наладиться, потому что хуже быть уже не могло.       Затем, через несколько месяцев, появился мистер Уайт.       Спустя годы, Джесси, направивший пистолет на голову мистера Уайта сразу после расправы с Джеком и его людьми, не смог спустить курок. Из-за тёти Джинни. Потому что, даже после всего случившегося, Джесси всё ещё не мог представить себе худший способ умереть, чем тот, которым умерла она. Потому, что оставался шанс на то, что мистер Уайт покинет этот комплекс и предстанет перед лицом смерти так же, как и она, — страдая от медленной мучительной боли, которую даже Джесси, подвергавшийся пыткам, доводившим его до беспамятства, не мог себе вообразить.       Позже, сидя в Fiero Барсука, он услышал по радио новость о том, что мистер Уайт найден мертвым. Джесси ничего не почувствовал. Только понял, что даже смерть не сможет избавить его от Уолтера Уайта. Что мистер Уайт оставил внутри него нечто более глубокое, чем любая из ран на его теле, и что это никогда не заживет.

______________________________________________

      Он составляет список, потому что Джозеф Дрисколл всегда составляет списки. Первое, что он делает, — навещает кокетливую банкиршу Синди и указывает Брока Кантильо в качестве бенефициара его счета. Он указывает Итана Вебера в качестве наследника недвижимого имущества, так что Итан может съехать из своей дерьмовой квартиры, или продать дом, если захочет. Джесси оставляет ему код от сейфа, чтобы Итан мог забрать остатки наличных.       Никаких записок, решает он. Чем меньше сказано, тем лучше.       Последний пункт списка: он едет три часа до ближайшего безопасного питомника для животных, и почти час сидит на парковке. КейТи, свернувшись калачиком, лежит рядом и наблюдает за ним, как обычно это делает, будто считая его защиту своей работой. Она хорошая собака. Она найдет хороший дом. Если Итан пожелает, он сможет её забрать. Джесси не хотел оставлять его с этим обязательством.       Джесси Пинкман рыдал бы так отчаянно, что едва мог дышать. Джозеф Дрисколл говорит только: «Давай», и ведет собаку внутрь.

______________________________________________

      Он хочет быть уверен, что его обнаружит не Итан. Заказывает чистку ковров на утро понедельника. Говорит им, что его не будет дома, так что они могут свободно войти. Бизнес в маленьком городке позволяет делать такие вещи.       Он выдраивает до блеска каждый сантиметр своего дома. Заменяет перегоревшую лампочку, чтобы Итану не пришлось об этом беспокоиться. Сгребает листья на заднем дворе. Не оставляет ничего обременительного. После он сидит за верстаком. Возложив на него руки, как раньше. Пенопластовый стаканчик с номером Итана все еще стоит в углу. Если бы он на самом деле был Джозефом Дрисколлом, он мог бы быть счастлив здесь — в этом тихом городке, занимаясь тем, что ему нравится, рядом с кем-то, кого он мог бы любить.       Он достает из сейфа револьвер 45-го калибра из мастерской Канди. Усаживается в пустую ванну. Как же глупо было столько времени бороться, пытаясь выжить. Он должен был сделать это давным-давно.       Его телефон звонит. Снова Итан. Он игнорирует это. Звонок повторяется. Он отключает звук, но экран продолжает тускло светиться в полутемном пространстве ванной. Это отвлекает. Джесси откидывается назад. Затем экран телефона снова загорается.       — Что? — резко отвечает он.       Тишина. Джесси добавляет, — Йо, чё надо?       — Это Джоуи Дрисколл? — спрашивает Итан.       — Да, чувак. Что тебе надо?       — Не похоже на тебя.       — Я немного занят.       Еще одна пауза.       — Я уже еду, — он вешает трубку.       Джесси отключает телефон и швыряет его через всю комнату. Он ударяется о плитку так, что выскакивает батарея. Ему следует пойти и запереть входную дверь, но он знает, что если вылезет из ванны, то уже не сможет вернуться.       Ладно, думает он. Значит, его обнаружит Итан. Джесси пытался оттолкнуть его, пытался предупредить, но ублюдок не слушал. Это будет для него уроком, как было уроком для Джесси. Не сближайся ни с кем. Ты только увидишь, как они умирают.       Джесси с силой вдавливает ствол под подбородок. Нет, он что-то читал о парне, который выжил после такого. Он приставляет пистолет к виску. Нет, он правша; от выстрела мозги разлетятся по всей ванной. Никто никогда не сможет отмыть эту дрянь. Он мог бы сделать это левой рукой или переместиться на другую сторону ванны, где находится кран. Надо было установить один из этих модных боковых смесителей.       Он вкладывает пистолет в рот. Тяжелое дуло растягивает челюсти, оставляя металлический привкус. Без разницы. Хорошо. Это подойдет…       Он проводит большим пальцем по курку. В Хейнсе нет светофоров. Если Итан превысит скорость и проигнорирует знаки остановки, он будет здесь через пять минут.       — Давай, Джесси, — говорит мистер Уайт.       Заткнись, мистер Уайт.       — Если ты не сделаешь это, ты выставишь себя дураком. Впрочем, как всегда. Потому что это то, что ты есть. Идиот. Слабый жалкий недоумок.       Нет, я не такой.       — Что ты сказал?       Джесси достает пистолет изо рта и произносит вслух, — Я не идиот, — он повторяет громче, — Я не идиот, — наконец, почти кричит, — Я! Не! Идиот!       Он направляет пистолет вверх, прямо в лицо мистеру Уайту, который смотрит на него с брезгливой жалостью, — Ты не знаешь, кем я мог быть. Кем я мог бы стать, если бы ты не забрал это у меня. Если бы ты не разрушал всё, к чему прикасался. Надеюсь, ты горишь в аду, ты больной садистский мудак.       Но, даже произнося последние слова, он знает горькую правду: если ад существует, Уолтер Уайт будет им управлять.       Мысль о том, что даже ад не может покарать Уолтера Уайта так, как он того заслуживает, разбивает самообладание Джозефа Дрисколла вдребезги. Джесси задыхается от рыданий. Прижимается лбом к теплому стволу пистолета. Он не может это сделать. Он не может это сделать, зная, что мистер Уайт, наверняка, ждёт его там.       Он слышит, как открывается входная дверь. Звук шагов тяжелых ботинок.       — Джоуи?       Шаги замирают перед дверью ванной. Ручка вздрагивает и лязгает. Джесси направляет оружие на дверь, — У меня пистолет, сука. Откроешь дверь, я буду стрелять.       — Нет, не будешь, — ручка поворачивается. Дверь приоткрывается на дюйм.       Он прижимает пистолет к виску, — Тогда я застрелюсь.       Дверь останавливается.       — Джоуи, — говорит Итан, — Я знаю, что тебе больно.       — Нет, не знаешь, — голос срывается. Слёзы текут по лицу. Плаксивая крыса, так они его называли. Да, это то, что он есть, — Ты ничего не знаешь обо мне.       — Позволь мне помочь. Выходи, и я приготовлю нам что-нибудь поесть.       — Просто… Просто уйди, чтобы я мог сделать это спокойно, чувак.       — Тебе придётся застрелить меня, потому что я никуда не уйду.       Джесси вытирает лицо воротником рубашки. Он слышит приглушенный грохот и шорох, воображая, как Итан садится под дверью. Джесси несколько раз постукивает пистолетом по голове. Снова надавливает на спусковой крючок. Зажмуривает глаза, чувствуя, как слезы всё равно просачиваются наружу. Он в яме. Он кричит сквозь кляп, когда Тодд стреляет Андреа в голову. Он застёгивает пластиковую завесу в доме какой-то семьи, кишащем вредителями. Лежит под кофейным столиком тёти Джинни. Склоняется над мертвым телом Джейн. Дышит через респиратор в RV, их переоборудованном под лабораторию доме на колесах. Он стоит перед мистером Уайтом, соглашаясь готовить с ним. Его выталкивает из автобуса лучший друг.       — Знаешь, — начинает Итан, — дело в том, что у моей мамы проблема с азартными играми. После того, как умер отец, она сошлась с парнем, Айзеком — хорошим мужиком, заметь, но, как по мне, он немного ей потакал. Короче, она убедила его переехать в Вегас.       — Йо, — говорит Джесси, — Что это, нахрен, за…       — Вот сейчас просто подожди. Я подхожу к сути. Итак, за пару лет в Вегасе она просадила все имеющиеся деньги, затем просадила пенсию, а потом всё, что кто-нибудь мог ей одолжить. Кредиторы упали ей на хвост и Айзек, наконец, вытащил её оттуда. Но они так и не вернулись в Шайенн. Поселились в городе под названием Рио Ранчо. К северу от Альбукерке. Слыхал о таком?       — Нет, — не совсем убедительно говорит Джесси.       — Неважно. Она заменила азартные игры туристическими походами. Не уверен, в чем здесь логика, но зависимость была такой же. Даже усилилась. В итоге она увлеклась альпинизмом. И хотя мы с Мартой согласились, что это лучше, чем азартные игры, нам её затея всё равно не нравилась. Год или около того назад она неудачно упала. Почти с тридцати футов. Айзек не мог оставить работу, а Марту просто распирало от злости, так что я прилетел присматривать за ней. Короче говоря, сейчас она в порядке. Ходит с тростью, но, учитывая случившееся, легко отделалась.       Я пробыл там довольно долго. Больше месяца. Её увезли на последнюю операцию, и я ждал, пока она вернется. Смотрел новости. Там рассказывали историю о парне в бегах. Говорили, что он был в плену. Был крупным производителем мета. Крупнейшим в истории. Много чего говорили. И фотографию его тоже показывали. Совсем молодой парень. Привлекательный. Возможно, я бы и не обратил внимания, но этот мальчик был на редкость красив. Это лицо, достаточно было посмотреть на него и осознать, просто осознать, — что бы он ни сделал, это не его вина. Он попал в плохую ситуацию. Совершил ряд ошибок, принял несколько неверных решений. Где бы он ни был, я болел за него. Я следил за этой историей в течение нескольких недель. Они так и не поймали его. Джесси Пинкман исчез без следа. Со своей болью. И я надеюсь, что он в порядке. Надеюсь, он встретил кого-то хорошего. Кто видит его таким, какой он есть.       Джесси постукивает пистолетом по лбу. Он едва дышит, в ужасе от того, что Итан раскрыл всю правду о нём.       — Что… — начинает он, хотя горло судорожно сжимается, — Какое это имеет отношение ко мне?       — Это моя точка зрения, — говорит Итан, — К тебе это не имеет никакого отношения.

______________________________________________

      Однажды, во времена Vamonos, им удалось приготовить 99% продукт, и мистер Уайт открыл бутылку вина. Джесси сказал ему нет, спасибо, он в завязке, но на самом деле он просто не любил вино и знал, что ему нужно быть за рулем. Но мистер Уайт никогда не принимал отказов, никогда не позволял никому иметь вкусы или предпочтения, за пределами его собственных, и сунул пластиковый стаканчик в руку Джесси.       Это был не первый и даже не последний раз, когда они праздновали удачное завершение варки, но, по какой-то причине, именно этот вечер остался в памяти Джесси. Как лучшее, что он когда-либо испытывал. К тому времени он окончательно уверовал в то, что он и мистер Уайт были лучшими в своем роде на всём белом свете. Они могли производить самый чистый, чистейший метамфетамин в истории человечества. Их технологию будут изучать на тренингах и конференциях УБН до конца времён. В одиночку Джесси Пинкман был никем, но мистер Уайт сделал его великим.       Однако ничто из этого, как оказалось, не могло сравниться с тем, как мистер Уайт теперь смотрел на него. Смотрел по-настоящему. Как на равного. Партнера. Джесси, наконец, заслужил право быть удостоенным его взгляда.       Они находились в каком-то доме в пригороде, и вокруг все было тихо. На этот раз мистер Уайт не читал занудных лекций и не задавал зондирующие вопросы, которые стали бы поводом для мотивационной речи. Джесси потребовалось много времени, чтобы понять, что даже в этом была уловка. Мистер Уайт словно находился на постаменте высотой в милю. Когда кто-то под его руководством преуспевал, он мог сделать одолжение и поверить, что, пока люди делают именно то, что он говорит, видят мир с его точки зрения, они будут не только процветать, но и станут достойными его внимания. Если же они проваливались, он мог осудить, обругать и уволить их. Джесси рядом с мистером Уайтом держали не деньги, а постоянная угроза презрения с его стороны, заставляющая гордость трепетать.       Пока Джесси нянчил свой единственный стаканчик, мистер Уайт прикончил всю бутылку. Вместо того чтобы подбросить его к собственной машине, оставленной у офиса Vamonos, Джесси отвез партнера прямо домой. Свет в окнах дома Уайтов не горел, подъездная дорожка пустовала.       — Ладно, увидимся завтра, — сказал Джесси, но мистер Уайт не вышел из машины. Кажется, он даже не слышал его. Выражение лица свидетельствовало о мозговом штурме, и Джесси не мог понять, что он замышляет. У них и так было всё. С другой стороны, мистер Уайт мог взобраться на самую высокую гору в мире и при этом думать, что она недостаточно высока.       — Мне нравилось наблюдать, как ты растешь, Джесси, — мистер Уайт, улыбаясь, похлопал Джесси по бедру и не стал убирать свою тяжелую руку, — Ты особенный. Ты действительно в чём-то особенный. И то, что мы имеем. Это тоже особенное.       В тот момент Джесси думал, что «то, что мы имеем» означает то, что они создали вместе, — Vamonos и их успех. Намного позже он задался вопросом, имел ли в виду мистер Уайт что-то ещё.       — Тебе стоит зайти в дом, — сказал мистер Уайт.       Джесси продолжал пялиться на руку мистера Уайта на своём бедре. По собственной руке нарастало и ползло вверх напряжение, — Зачем?       — У меня есть виски. Отличный виски.       Он не представлял, что такого мог сделать мистер Уайт? Соблазнить его? Изнасиловать? Убить? Но все же что-то в его теле буквально кричало о необходимости бежать. Ударить и оттолкнуть. Сжаться в клубок и заплакать.       — Я не должен, — сумел выдавить он.       — Давай. Я настаиваю.       Джесси научился не спорить с этим тоном, учительским тоном, против него он был безоружен. Он только проигрывал и выставлял себя идиотом.       — У меня есть…       — Ничего у тебя нет, Джесси. Иди в дом.       Неважно, как часто он повторял подобное дерьмо, это все равно было похоже на шквал ледяной воды в лицо. Удар с ноги в горло.       — Мистер Уайт… — ему казалось, что он сходит с ума, что мистер Уайт — последний человек в мире, который стал бы его домогаться. По какой-то причине в этом убеждала мысль не о том, что мистеру Уайту не могут нравиться парни, а о том, что он никогда не изменяет своей жене. В этом вся суть таких людей, как он: они держатся за свою честь, как за чётки, отмечая каждую вещь, которую, как они клянутся, никогда не будут делать, и одновременно прощая себя за все остальное.       — Нет, — сказал Джесси.       В темноте он не мог видеть выражение лица мистера Уайта, но заметил, как тот опустил голову и глубоко вздохнул. Его рука все еще лежала на бедре Джесси, слегка его сжимая.       — Я ошибался насчет тебя, Джесси, — он снова похлопал Джесси по ноге и вышел из машины.       Ночью Джесси всё ещё слышал эхо его слов. Мистер Уайт произнес это не позитивно или негативно, не в качестве оскорбления и не как комплимент. Нейтральное наблюдение, осознание факта, почти для себя. И Джесси никогда не узнал, что он имел в виду.

______________________________________________

      КейТи безостановочно облизывает лицо Джесси и плачет. Он больше никогда её не оставит. Итан забирает их из питомника, и они заезжают сделать заказ в McDonald’s. Трудно поверить, но Джесси не ел фаст-фуд несколько лет, хотя прожил на нём большую часть своей жизни. По дороге Итан рассказывает длинную витиеватую историю о том, как в отсутствие Джесси, рядом с ковриками миссис Самсон установили новый киоск со свечами, и один из ковриков на защёлках загорелся. Кто-то его потушил, но пожарные всё равно приехали, и это было всё, о чём весь рынок болтал до конца выходных.       Они останавливаются у живописного скального выступа. Здесь холодно, но ветра нет, только безоблачное утреннее небо. Сидя на утёсе, они делят большую картошку фри, едят бургеры и пьют коктейли. КейТи что-то вынюхивает в нескольких шагах от них. Большая птица — возможно, орел; Хейнс ими славится — летает кругами высоко над головой. Белые деревья и горные вершины простираются вдаль на многие и многие мили. Тихо. Всё тихо. __________________       ** Individual Retirement Account (IRA) — Индивидуальный пенсионный счет (IRA) — инструмент инвестирования с налоговыми льготами, который люди используют для выделения средств на пенсионные сбережения.       **Stetson — бренд головных уборов, производимый компанией John B. Stetson (США). Подробнее: https://en.wikipedia.org/wiki/Stetson       **Канадский смокинг (Canadian Tuxedo) — разговорный термин для обозначения сочетания джинсовой рубашки или джинсовой куртки с джинсами. Как сообщает Википедия, этот термин возник в 1951 году, когда популярному эстрадному певцу Бингу Кросби было отказано во въезде в престижный отель в Ванкувере из-за джинсового наряда. Узнав об инциденте, Леви Страусс и компания разработали для Кросби смокинг, полностью сделанный из джинсовой ткани. Также считается, что инцидент с Кросби способствовал тому, что джинсовая ткань превратилась из рабочей одежды в основной предмет моды.       ** «Лестница Иакова» (Jacob’s ladder) — название старинной механической игрушки, путём зрительной иллюзии, имитирующей спуск деревянного бруска по лестнице, в то время как на самом деле ничего не спускается, а бруски просто переворачиваются один за другим. Посмотреть принцип действия можно здесь: https://youtu.be/NVWrdSz2Q5c       **Carhartt — американская компания-производитель рабочей одежды. Известна своими прочными, ветроустойчивыми, утяжелёнными рабочими куртками, которые популярны у шахтёров, фермеров, охотников и любителей походов.       ** RV (Recreational vehicle) — «Дом на колесах» или жилой трейлер для выезда на отдых — https://en.wikipedia.org/wiki/Recreational_vehicle       **The University of New Mexico (UNM) — Университет Нью-Мексико, основан в 1889 году. Базируется в Альбукерке. Подробнее: https://en.wikipedia.org/wiki/University_of_New_Mexico       **Lutak Lumber — реальный магазин стройматериалов в Хейнсе: http://lutaklumber.com/index.html       **Снежные шишки (Snow cone) — разновидность десерта из тертого льда с ароматизированным сахарным сиропом. Подается в маленьких бумажных рожках или стаканчиках.       **День ветеранов (Veterans Day) — национальный праздник США, отмечаемый ежегодно, 11 ноября. Соответствует отмечаемому в других странах Дню памяти и Дню перемирия. Подробнее: https://en.wikipedia.org/wiki/Veterans_Day       ** Купа Трупа (Koopa Troopa) — популярный персонаж в игровой серии Mario. Подробнее: https://en.wikipedia.org/wiki/Koopa_Troopa       ** FDA (Food and Drug Administration) — Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, агентство Министерства здравоохранения и социальных служб США.