Море и звёзды

Гию всегда было интересно, какого это гладить воду. Не касаться, не мочить руки, именно — гладить. Ласкать, прижимать к себе, обнимать. Какого это захлебнуться под синевой моря, бушующего в облаках в разводах дождя и града, которое топит корабли и заглатывает матросов? Что будет, если он соприкоснётся с песочным дном мирового океана, где ни единый лучик света не пробьётся сквозь зеркала молекул воды? Дно золотое, мягкое, словно воск? Или оно мёртвенно-жадное, утягивающее кракеном в просветы между раковин и камней? Гию рассказывали, что оно живое, только по разному доброе с каждой новоприбывшей душой. Кого-то оно сжирает, кого-то обнимает, а кого спасает и отпускает на вверх со словами: «Ты не для моря, лети к облакам». И они летят, потому что им сказало море. А море, все это знают, самый честный апостол. Что бы оно сказало Гию? Утопило или спасло? Томиока хочет, чтобы оно его поцеловало, обняло, приласкало среди белых отшлифованных камней и ярко-бордовых кораллов. И оставило рядом охранять свои владения, защищать от небесных бурь и смертоносных тайфунов, лишь изредка смотря на него с благодушием. Гию больше не надо, только взгляд его идола, ипостаси и главного Бога, наделённого честной и бескорыстной отрадой. Пожалуйста, он умоляет. Отправьте его на дно к океанским водам, ведь звёзды с ночной скатерти неба давно обгладывают его рёбра и чертят на нём млечные пути, желая заточить его в ночной тюрьме. Она не для него, не его душа должна быть там заперта. Это чужое место. Многие говорят, что Томиока Гию был создан из обломка сапфира, вытащенного сетью рыбаками из моря. В его отражении можно было разглядеть яростные волны и услышать мягкий бриз, а в самой середине было окаменевшее сердце, которое перестало биться от горя или утраты кого-то очень дорогого. Говорят, что комета, упавшая с неба, разбила сапфир и заставила биться сердце спустя тысячелетия беспробудного сна. Это была упавшая звезда, нежно сиреневый аметист, с обожжёнными волосами и шрамом от губ до уха. Он получил его, когда целовал сапфир, пытаясь разбить зеркальные стены и высвободить спящего пленника. Его звали Сабито. И говорят, что звёзды и небо как раз-таки подчиняются его глазам. Гию был влюблён в его глаза: в нежную потоку сиреневого, между цветущей глицинией и отцветающей сиренью, с поволокой утреннего тумана, где на лепестках цветов ещё не высохла роса, с блеском метеоритного дождя, который так безжалостно обрушивается на него каждую ночь. Сабито был тем, чьи глаза писали историю, уничтожали пространства и выдуманные иллюзии, приманивали облака и маленьких мотыльков. А ещё рушили Томиоку. Косточкой за косточкой они отрывали от скелета, ломали сначала ложные рёбра, вырывали истинные, пока в руках их владельца не окажется двадцать четыре окровавленных ребра. А потом он брался за позвонки, позже — за череп. Зачем ему всё это, спросите вы? Он Томиоку заново собирал, собственными руками любил сшивать его сухожилия и вправлять колени и локти, красить кистями кожу, каждую родинку рисовать на нужном месте и вставлять в глазницы глаза. Это было его увлечением, его незамысловатой страстью и чётко установленным утверждением: «Тело любит, когда его трогают, когда его восстанавливают заново». И что самое удивительное: Гию никогда не препятствовал этому, когда мысленно лишался костей и опустошался на психологическом фронте этой войны. Он никогда не мог отказать этим глазам, не мог противостоять небу и космосу, не мог утопиться в море. Ведь ему было не позволено. — Подойди. Сабито вновь практикуется с мечом, танцует, а не сражает демонов, легкими движениями рассекая воздух и лепестки цветущей вишни. Его взгляд опять космический, тёмный одновременно, и такой сиреневый, что Гию, стоявший напротив него, чувствует, как ломаются его ноги. Сабито снова не просит, не даёт выбор, а просто приказывает, заставляя соглашаться и повиноваться. Сегодня его будут ломать, и Гию полностью готов. — Да. Томиока склоняет голову, пряча глаза за длинной чёлкой и не смея взглянуть на своего лидера, и ждёт, пока ему отдадут новые приказы. Если сам сделает шаг — убьют, он это помнит без лишних напоминаний. Сабито останавливается, замирает, обдуваемый весенним ветром в шлейфе цветочных ароматов, и переводит взгляд своих аметистовых глаз на Столпа Воды, смотрит. Его лицо не выражает ничего, даже мимолетной улыбки или проблеска чувств, ведь он — кусок звезды, которая давно умерла. У него только осталась сила притяжения и жар, который так действует на Гию, похлеще любой волны с прибоя. — Доставай меч. Снова приказ. Без усмешки или ярости, просто однотипный, каждодневно повторяющийся штиль, где не пробежится ни ветра, ни какого-нибудь насекомого. Гию вздрагивает, но вытаскивает из ножен меч, выставляя его на Сабито. А глаз-то своих не поднимает, ведь знает: Сабито их ненавидит больше всего, их он выкалывает в первую очередь. Руки дрожат, а ноги подкашиваются, потому что лишь одна аура главы истребителей демонов заставляет отступать и бежать как можно дальше от охватившего ужаса. Этот человек безумно силён, непобедим и неподражаем, ещё ни один демон не ускользал из-под его меча, ни один человек не выжил от своего бесстрашного вызова, брошенного бездумно главе. Все поплатились и не кому не было пощады. — А теперь нападай. Гию выдыхает и снова набирает в лёгкие воздух, пытаясь справиться с судорожно дрожащим сердцем. Руки, сжимающие до предела рукоять меча, предательски трясутся от грубого и низкого голоса, от которого внутри всё сжимается. Сабито сейчас очень опасен: один неверный шаг и ему вспорют живот. Воздух, пропитанный весной и ароматом цветочной пыльцы, раскаляется, трещит от голоса Сабито и выгибается ему навстречу. Гию тоже хочет касаться тела Сабито, как это делает ветер, хочет зарыться ему в его персиковые волосы и провести пальчиками вдоль шрама, снова ощутить его шероховатость. Как тогда в детстве, когда всё было хорошо и Сабито любил улыбаться. Любил скромные прикосновения и объятия в зимние дни, когда Гию было холодно спать одному. Тогда он обнимал его, прижимал к своей груди и рассказывал истории про славных героев и прекрасных принцесс. Томиока ни на миг не забывает о днях минувших дней, о первых счастливых мгновениях его жизни. Его ведь тоже любили. Его целовали любимо и сладко, грели и обнимали. А сейчас направляют на него остриё меча и грубо собирают его скелет. Сабито вырос, поумнел и стал безумцем. У него появились собственные цели и мотивы. — Я сказал: нападай! От его повышенного голоса колотит, и Гию закусывает губу, дрожит. Боится. Томиока лёгким толчком от земли отправляется в воздух, парит, как бабочка на ветру. Ветер развевает его тёмно-синий хаори — подарок Сабито, говорит, ему этот цвет идёт, — волосы путаются в ветру и щекочут длинные ресницы, а лицо стеклянное, прозрачное, и лишь Сабито способен увидеть там что-то. И видит в эту секунду лишь страх, обожание и трепет. Ему от этого фантома скручивает живот. Сабито зоркими глазами следит, как Томиока заносит меч для удара, как изгибаются его брови и хмурятся глаза, и как приоткрываются розовые губы. Сабито сходит с ума от такого Гию: сильного, бесстрашного, гордого. От одного взгляда на него в голову врезается поток жаркой крови, зрачки сужаются, а в горле пересыхает, будто он несколько месяцев воздерживал сексуальные влечения. Кажется, он только недавно вбивал это тело в холодный татами, вырывая из него хрипы и истошные крики наслаждения. Никогда не признается, что ему это нравится, что он готов отдаться живьём в его сети. Такой упрямый. Сабито разворачивается, даже не потрудившись вынуть меч из ножен, и отражает удар Гию, затем ещё один и ещё десяток подряд. Гию наступает, не бежит и не прячется, а идёт вперёд, как бурный весенний ручей, который не остановится не перед чем. Он знает, что никогда не победит Сабито и это всего лишь бесполезные попытки оставить на его теле хотя бы царапину. Просто так хочется увидеть его кровь, что у Томиоки сносит крышу, нервы рвутся под этой идеей, а глаза сами поднимаются на его соперника. А Сабито... Улыбается. Чуть-чуть, совсем немного приподняв кончики губ, даже практически незаметно. И Гию ломается, снова и так беспощадно, топится и задыхается под его глазами и такой редкой полу-улыбкой. Хочется плакать, хочется кричать, как же он любит Сабито и его мягкие руки. Почему только он потерял голос? Почему его истошный крик разрывает его изнутри, кипятя кровь и вырывая сухожилия? Сабито, пожалуйста, дай хотя бы волю на этот крик или три заветных слова, которые Гию хранит у себя на сердце такое долго время. «Я тебя люблю». Я тебя люблю, Сабито. Любит его шрам и глаза, улыбку и смех. Объятия, руки, губы, веснушки, волосы... Каждую частичку, каждый миллиметр души, каждую клеточку тела. Он любит Сабито. А Сабито его нет. — Не смей отвлекаться, — этой улыбки словно и не было, брови Сабито сходятся на переносице, когда он одним движением руки выбивает меч из рук Гию и хватает его за запястье, тянет на себя. — Слабак. Ты даже не заставил вынуть меня меч из ножен, и ты ещё зовёшься Столпом Воды? Сабито сжимает в своей стальной хватке тонкое запястье Гию, прижимает его к себе за талию и смотрит на него выжидающе, скалится зловеще клыками. Он любит так делать: использовать словесное насилие, которое крушит сознание и взрывает остатки надежд на что-то хорошее. Гию уже перестал мечтать и надеяться, верить в доброту исполняемых желания звёзд, и стал бездушной куклой, у которой осталось лишь рвущееся наружу сердце. Сабито слишком близко для этого притяжения, слишком раскалён для газового шара в небе, и поэтому так быстро оставляет ожоги своими прикосновениями на холодной коже Гию. Ожоговые пузыри лопаются, в кровь проникает звёздный яд от искр луны и солнца, и кажется, Томиока опять сокрушается. Жалко, брошенно, никчёмно. Сабито этого и добивается, только чтобы увидеть в синеве глаз потерянность и полное падение. Только не в желанное море. А к нему в его дикие объятия. — Гию, ты так жалок, что я хочу тебя растоптать, — его голос понижается, а сам он поддевает грубыми пальцами чужой подбородок, поднимает полузакрытые глаза на себя, и давит так, что челюсть ломается. Он теряет рассудок от этого падшего Гию. — Долго и мучительно, пока от тебя совсем ничего не останется. Ты же сам этого хочешь, да, Гию? А что может ответить Томиока, кроме покорности и подчинения? Он хватается за крепкие плечи, когда его буквально раздавливают в объятиях, задыхается от того, как Сабито тянет его за волосы, распуская его хвост, проводя носом по ним и вдыхая запах морского бриза и ранней весны. Мурашки расползаются по всему телу, а сердце сжимается в маленький комок, словно выброшенный на улицу котёнок, не знающий, где ему найти укрытие. Гию без понятия, как скрыться от горячих губ, что рьяно целуют его шею, кусают и терзают, и от рук, крепко сжимающих его бока и бёдра. Он его заглатывает целиком, упиваясь такими же безразличными глазными яблоками и красными губами, обкусанных до крови. Чертовка, никогда не признается, как ему это нравится. — Сегодня ночью жду у себя. Приказ. И Томиока беспрекословно подчиняется. ° ° ° Звёзды вышли на ночной небосклон, наверное, на охоту. Их миллионы, их миллиарды, и их не сосчитать. Они обжигают своим галактическим ядом кожу Гию и его ресницы, травят и таранят своими мечами. Для него они самые опасные преступники, враги, за которыми он гоняется как остервенелый стервятник столько лет, сколько себя помнит. Они просто когда-то его невзлюбили, и он их невзлюбил, отдав предпочтение морю и облакам. Он изменил, но не предал, такова его жизнь. Гию не любил ночи, потому что было холодно и темно, а ещё стрелочный таран со стороны звёзд усугублял статус ночей, их сменяемость днём. Как от неё спрятаться, как скрыться от этой игры в салки и освободиться? Как попасть к морю и как слиться с волнами и морским течением? Расскажите эту историю, Гию послушает вас. А сейчас ему приходится внимать слова ветра и шелеста спящих цветов, ручья и полых раковин. Они кричат, спорят, ругаются — твердят, чтобы Гию не ступал во владения ночи и не смел входить в её манящий портал между небом и землёй. Там он пропадёт, там потеряется. Может так и надо. Может это судьбоносная нить Гию Томиоки. Может только так он получит в ответ на своё — «Я тебя люблю» — взаимный слог. Как вы думаете, Сабито скажет ему это, ответит, поймёт? Никто не знает, даже его приспешники звёзд и ночные отражения на поверхности вод. Лепестки сакуры всё опадают, кружатся и танцуют, сопровождая высокого юношу, поют под его ухом колыбель. А в голове только мысли о Сабито, о его взглядах и его руках на его теле. Хочется его объятий до сумасшествия, его голоса и дыхания. Он его ждёт у себя, дожидается, и от этого осознавания Гию горит, как пламя восковой свечи, которая тает, словно снег. Сабито ждёт. В комнате Сабито сидел за столом в позе лотоса, в свете нескольких свечей, и перебирал стопку бумаг, отвлекаясь только на слова разрешения войти. Его позой нельзя было назвать изящной, тут больше подходили понятия — беспечная и ленивая, будто ему было совсем не интересно перекладывать документы. Но для Гию он оставался самым красивым и самым прекрасным человеком на земле, с внушительной внешностью и незабываемой аурой. Если бы его воля, он бы остался вечность стоять у закрытых сёдзе и лицезреть облик самого невероятного мужчины и героя, завладевшего его сердцем. Только вот у Сабито глаза острые и колючие, они приказные, и умеют лишь наказывать и убивать. — Иди сюда, подожди, пока я закончу. В такие ночи голос Сабито смягчается от усталости и большой нагрузки, а глаза не режутся и не пускают ночь. В такие моменты он позволял нежности и поцелуи. У Гию закружилась голова, у него уже ломаются позвонки, когда он без слов скидывает с себя хаори, снимает обувь, штаны и остаётся только в нательной рубашке, подчёркивающей его линии и изгибы тела. Натянуть ткань — увидишь тонкий изгиб талии и привлекательную форму таза и бёдер. Волосы беспорядком крутятся на плечах, ниспадая на спину и колыхаясь от медленных шагов, которые соединяли двух мужчин. Гию хочет согреться, хочет Сабито и его хотя бы искусственной любви. Для Сабито это провоцирующее движение не впервые, от этого ему хочется убивать и душить, потому что ему начинает казаться, что на Гию смотрит слишком много людей. А ещё он казнит ночь и звёзды, пыль и пламя свечей, ведь им так любопытно увидеть ночного заплутавшего гостя, который так их боится. Сабито взглядом пожирает силуэт перед собой, чертит глазами линии от лодыжек по коленям к бёдрам, обратно, вспоминает расположения родинок и шрамов, которые он сегодня будет вырезать, а потом снова рисовать. Ведёт дальше по сжатым кулакам и по скрытому телу, которое едва просвечивается сквозь тонкую ткань, облизывается, словно голодный зверь на свою жертву. А потом сталкивается с глубокими глазами, с их нескончаемой пропастью, где похоронены все чувства и эмоции. Только сердце глухо стучит по грудной клетке, дышит и просится выйти, хочет увидеть его. А вот Сабито видеть его не желает, поэтому и саморучно затолкнул его за эту тюремную решётку, откуда выхода нет. Они не должны поддаваться слабостям и таким жалким чувствам. Так Сабито учит своих подчинённых и одно неуправляемое сердце на цепи в клетке. — Так не терпится? Сабито усмехается и хватает Гию за ногу, заставляя его упасть прямо на себя и сползти на его колени. Своими потерявшими чувствительность пальцами Сабито слышит, как дрожит под его руками Гию на его коленях и как пытается сесть удобнее для своего лидера, не произнося при этом не единого звука. От Гию пахнет морем, Сабито это давно заметил, пахнет солью и иногда глицинией. Этот запах сводил с ума рассудок Сабито, захватывал его тело какими-то жадными конвульсиями и истомой, па́рящей его мёртвую и вылитую из стали кровь. Хотелось сжимать Гию со всей страстью и голодом, пока его и так раздробленные кости не превратятся в порошок, уносимый ночным ветром. А ещё хотелось целовать его губы... Они у него тоже, как море: солёные, мокрые, жемчужные. Сабито дал себе клятву: никогда не касаться этих губ. Это проклятье, это огонь, это самый разрушительный и запретный яд, от которого противоядия нет. Сабито живёт, чтобы держать дистанцию между собой — звёздами, и Гию — морем. Всем известно, что эти два мира никогда не соприкоснутся, никогда не сольются в танце ветра и никогда не схватятся друг за друга руками. Это запрет, наложенный на них Богом, это табу, за нарушение которого один конец — смерть. И Сабито, чёрт ваш взял, боится потерять его. Гию Томиоку. Его море и свет. Гию обнимает любовника за шею, не двигается и лишь поджимает пальцы на ногах от гуляющего ветра, внутри чувствуя, как распускается сирень и размывает берега море. Сабито горячий, обнимает его в ответ и продолжает вчитываться в документы, кислород променивая на аромат исходящий от Гию. Как давно не было этой больной нежности, этих тёплых рук, которые гладят так сердечно, что у Томиоки слёзы на сердце скапливаются, а в горле образуется терзающий его трахею ком. Боже, так хорошо и так спокойно, будто время замерло в атомах тумана и бликах месяца, выглядывающего через лёгкие тучи, будто Гию вернулся в те времена, когда Сабито ещё был собой. Добрым, ласковым, душевным. Он любил его щекотать и целовать в нос. Всегда брал за руку и приводил домой, когда Гию терялся в лесу между скалой и водопадом. Шёл вперёд и вёл за собой, оборачиваясь и улыбаясь своей... чёртовой метеоритной улыбкой. И кое-что ещё. Он топил в любви, и утопал вместе с ним. Гию хочет быть любим и хочет своего счастья, хочет моря и солнца, а не темноты этой дьявольской ночи. Умоляю, Сабито... Хотя бы в эту ночь. Поцелуй. Поцелуй его в губы и поделись своим кислородом, иначе Гию просто задохнётся. Губами утыкаясь в открытый участок шеи Сабито, Гию целует нежно и осторожно, только касаясь влажными бабочками и сильнее сжимая чужую одежду в своих пальцах. Хоть бы не оттолкнул, хоть бы не прогнал. — Гию... Сабито тает, откидывает шею и убирает волосы с той стороны, где Гию рисует своими губами узоры на его персиковой коже. А у Томиоки сердце заводится, бежит к границам рёбер и бьётся, бьётся, бьётся... Сабито слышит его мольбы, но лишь тело в своих руках сжимает сильнее, подтягивает выше и жёсткими прикосновениями ласкает молочные бёдра, игнорируя жалобный писк. Пальцами, словно меховыми кистями, забирается под рубашку, давит и пересчитывает рёбра, сгорая до пепла в любви Томиоки. — Я догадывался, что ты не дашь мне закончить работу. Сабито почти стонет, когда Гию более смелыми поцелуями добирается до его уха, и дышит часто-часто: — Г-господин Сабито... От этого умоляющего скулежа у Сабито выбивает все шлюзы, поток непогашенной страсти бурлит между их разгорячёнными телами, когда он подхватывает Гию на руки, и как тряпичную куклу бросает на футон. Уже без нежности и любви. Просто с желанием трахнуть то, что по праву принадлежит лишь ему единственному. Как будоражит, когда знаешь, что только ты способен видеть такого Столпа Воды: разгорячённого, умоляющего в исступлении, охваченным желанием. Только его. — Сегодня ты снова проиграл, мне придётся преподать тебе урок. Гию сглатывает от томного голоса рядом с ушком и выгибается навстречу, желая преодолеть эти жалкие сантиметры их полюсов. Сабито пылает в глазах, они у него оттенялись красным и отражают распластавшегося в возбуждении Томиоку, что только и жаждет чужих прикосновений. Ему хочется больше, сильнее, быстрее. Но Сабито медлит, рассматривает каждый дюйм пылающего тела, словно не видел его уже множество дней, а потом проваливается в глазах тёмно-синих, похожих на ультрамарин и сапфиры. Велико желание остаться там на веки, прикованным к водопаду из солёной воды — возможно из слёз. Томиоку хочется грубо и сильно, чтобы тот рвал голос и хрипел его имя. — Я подготовил для тебя наказание. Наказания у Сабито меняются постоянно, Гию не может представить, что это может быть на этот раз. Сегодня, как и всегда, он не сумел даже увидеть меч Сабито, не смог прочувствовать его мощь и истинную силу удара. У Сабито меч был красным, безумно сильным и таким привлекательным. Гию хотел бы к нему прикоснуться, хотел бы обжечься об это лезвие. Сабито скидывает с себя хаори, выпуская огнедышащий жар своего тела, и достаёт давно приготовленные вервия, которые будут прекрасно контрастировать с румяной кожей его любовника. — Снимай, — приказным тоном шепчет Сабито, намекая на нижнее одеяние Томиоки. Гию садится, дрожащими руками расстёгивая пуговицы и оголяя сначала острые ключицы, затем грудь с затвердевшими розовыми сосками, которые сразу кинулись на глаза Сабито, подтянутый живот с видимым прессом, пока полностью не скидывает с узких плеч рубаху. Голодный взгляд напротив залился алым, а руки, державшие верёвки, сжали их сильнее. Нетронутый, чистый, неприкосновенный. Сабито не касался его уже пару недель из-за неотложной работы, и все прошлые следы, оставленные им за ночь, исчезли, оставив после себя лишь воспоминания. Хочется снова разукрасить в красный и гематомно синий, оставить порезы, залитые кровью, и веера укусов. Каждый миллиметр тела запятнать, каждую родинку поцеловать. Для этого у них целая ночь. — Будь послушным, Гию. Гию кивает, и видит, как Сабито нагибается над ним, хватает его за лодыжки и начинает крутить верёвки. Узел за узлом, а жёсткие вервия впиваются в нежную кожу, оставляя после себя красные полосы. Сабито делает два оборота вокруг бёдер, соединяет их вместе и завязывает узел, любуется. У Гию от трения верёвок о кожу хаос в голове, хочется, чтобы сильнее, чтобы чуть повыше затянулся ещё один узел, чтобы сдавил его полностью. От этого колом член стоит, сочится только от одного ощущения плена, а Сабито уже крутит верёвки на его груди, затягивает под руками и стягивает талию, специально избегая прикосновения к чувствительным соскам. — Нравится? Сабито знает, что нравится, видит это по глазам и изнывающему члену. А Гию только губы в немом стоне приоткрывает, откидывает голову, чтобы убрать волосы с лица и смотрит в ответ красноречивым взглядом, умоляет. У Сабито член дёргается от этого вида, а желание впиться в губы распирает его грудь, что аж трудно дышать. Перестань так смотреть, его меч совсем недалеко. — Агх... Сабито опрокидывает такого податливого Гию обратно на простыни, переворачивая его к себе спиной. И затягивает последние узлы на руках, закинутые за голову и вытянутые дальше по футону. Гию стонет от того, что не может пошевелиться, от любого движения, словно лезвия вонзаются в кожу, метится, пытаясь хотя бы чуть-чуть ослабить трение. Это доводит его до страстных судорог и тяжкого дыхания, обкусанных губ и немых просьб. Он спиной чувствует, как Сабито пожирает его глазами, сдерживается, чтобы не напасть прямо в эту секунду и прервать такое сладкое наказание. — Ты же хотел увидеть мой меч, да? — кажется, за спиной взрывается солнце или комета, ведь жар опаляет тело с неистовой силой. — Сегодня я позволю тебе насладиться им сполна. — Ч-что?.. Не успевает Гию практически ничего сказать, как к его подбородку подставляют лезвие ярко-алого меча, в свечах переливающийся то в бордовый, то в ярко рыжий. Гию втягивает воздух и в испуге пытается отвернуться от меча, но его кончик давит прямо на артерию, где пульсирует кровавый поток, что вынуждает его замереть на месте. От меча исходит пылающий жар, но не такой резкий, как например, у Столпа Пламени, а более плавный и неторопливый, будто пожар только-только разрастается и пускает слегка сладковатую дымку. Гию дуреет от его вида, от горячего металла, который, словно продолжение руки хозяина: такой же голодный до плоти. — Как тебе? Сабито наклоняет голову и смотрит, как Гию с восхищением взирает на его меч, как считает узоры на нём и борется с желанием лизнуть лезвие и потерется щекой. — Потрясающий, — одними губами шепчет Гию и сглатывает, когда Сабито ведёт лезвием от его шеи по спине, не задевая ни одной верёвки, вынуждая Томиоку обречённо вздохнуть. — А знаешь, как сделать его ещё прекрасней? Сабито сбивчиво дышит, когда наклоняется над Гию, налегая обнажённым торсом на его стянутое верёвками тело, кусая его за хрящ уха. Гию уже понимает, что его ждёт, и колотится от нетерпения сильнее. — Насадить тебя на него, — выдыхает Сабито и коротко ухмыляется, начиная выцеловывать шею и лопатки, ловля жалкие вздохи. От его слов Гию теряется в смущении и распаляется больше, поддаваясь активнее, только верёвки сковывали его движения и ограничивали любые попытки ускорить процесс. Оставалось лишь комкать простыни и скулить, как жалкий щенок, ожидая, пока тебе не всадят по самое оно. Сабито всегда своими действиями доводит его до той точки, когда все оргазмы одновременно охватывают его и заставляют содрогаться долгое время. Сабито — дьявол, его личный палач, который так любит использовать всё новые пытки. Пусть его душит, избивает, режет — для Гию это путь до рая, до соседней вселенной. Заставь его кричать. Заставь утопиться в крови. — Покажи мне, как тебе может быть хорошо, Томиока Гию. Сабито еле сдерживает порыв схватить за бёдра этого юношу и вставить уже наконец, растерзав его изнутри, но в его руках сейчас находиться лучшее оружие для пыток — его одержимый меч. Гию обожает его, смотрит с вожделением и охотой прикоснуться к нему — Сабито этой ночью исполнит его давнишнюю мечту. Он мажет губами по затылку, оттягивает густые тёмные волосы в сторону, заставляя поднять голову, и вонзается зубами в изгиб шеи, вырывая из Гию приглушённый крик, спрятанный за болезненным шипением. Кровь рубиновыми бусинами скапливается в выемке отпечатка клыка, скатывается ниже по ключицам прямиком к белоснежным простыням. Сабито упивается самой сладкой кровью на этой земле, метит багровыми синяками кожу, которая наливается яркими бутонами, что расцветут в разноцветные цветы и мнёт бока, покрасневшие от верёвок. Гию хочет тоже касаться, хочет гладить упругие мышцы рук и касаться крепкой груди, а не лежать связанным, с выставленной задницой и придавленным лицом в мокрую простынь. Его тело немеет и горит, что он может сделать? Только ждать, когда Сабито выйдет из себя. Для этого у него спрятанно пару козырей. — С-сабито... — Гию закатывает глаза, когда грубыми движениями теребят его сосок, выкручивают и надавливают, из-за чего у него прерывается дыхание. — Пожалуйста, Сабито-о... — М, ты что-то просишь? Он с жёсткой усмешкой снова впивается поцелуями в его кожу, щекоча кожу рядом со шрамами и оттягивая верёвки, чтобы запустить туда пальцы и натянуть сильнее. Эти манипуляции заставляют забиться в любовной агонии, и Гию решается на отважный шаг. Он слегка разворачивает голову, не зная, как справиться с мокрым ртом и влажными глазами, и из-под опущенных ресниц смотрит на мужчину с персиковыми волосами. — С-сабито, прошу, прикоснись... Одного взгляда Гию хватает, чтобы у Сабито под кожей взорвались вулканы и лава, смешанная с кровью и потекла по его артериям. От его умоляющего взгляда и голоса хочется кричать от восторга, ведь такие редкие эмоции на лице появляются только иногда — на самом пике возбуждения. Этого, однако, Сабито только и ждал. — Сука, Гию. Сабито жмурит глаза, пытаясь придти в себя и резко выдыхает, приводя себя в порядок. На его лице расползается жуткая усмешка, когда он выливает склянку масла на ложбинку между ягодиц, пальцами размазывая тягучею смесь. От контраста горячей кожи и холодной смазки Гию вздрагивает и сжимает пальцы, наконец облегчённо закатывая глаза. Пожалуйста, войди... — Ты же готовился? Гию молчит, только его дыхание выдаёт, как он взбудоражен. Сабито усмехается, и, не затягивая, входит двумя пальцами, проталкивая смазку глубже. Мягкие и горячие стеночки сразу обхватывают его и сжимают, свободно давая проход. Готовился, Сабито это знал. Гию трясётся от проникновения, чуть ли не плачет от неприятного зуда от верёвок, и всхлипывает, когда пальцы в нём долго не задерживаются, лишь два раза протолкнувшись глубже. — Почувствуй его, Гию. Резкая боль пронзает всё тело, когда Сабито проталкивает пару дюймов рукояти с прямоугольным выступом на конце, от чего Гию выгибается в спине и ахает от одолевающего его восторга. Томиока не боится боли, она его заводит, как бы не так. — Тш-ш, успокойся. Гию дёргается, когда Сабито с нажимом входит на одну третью, и вскрикивает от ощущения заполности и рвущихся мышц, зажмуривая глаза от неприятного жжения из-за слёз. Грубые прикосновения, жёсткие движения и жаркие слова давят на Гию, как неподъёмный груз. Ему хочется плакать, ему хочется выть подбитой псиной, пока добрая сторона Сабито этого не заметит. Он привык так с ним обращаться: пользоваться и выкидывать, на прощание бросив парочку ломающих частичку любви слов. Сейчас он опять его ломает, режет изнутри своим мечом. — Тупая блядь. Сабито начинает срываться, это ощущается по словам и судорожным действиям. Гию кусает простынь, пачкает её в крови и представляет, как тонет, идёт на дно не моря, а звёздного неба — в объятия Сабито. Они алчные и безжалостные, душащие и режущие лёгкие и глотку, чтобы воздух не мог поступать, а жизнь закончилась на гипоксии. Обычно Гию искал воздух в пузырях моря, и как-то выживал, однако теперь он в плену, в клетке из острых игл и шипов. Сабито его душит, а Гию чувствует, как кончает, как рукоять меча по самое основание. — Сука. Да. Такая грязная и брошенная, которая любит кричать от оргазма с именем любимым, топиться под тяжёлым дыханием и умирать от аритмии. Сабито, задуши, утопи, убей. Гию позволит тебе всё. Сабито водит круговыми движениями мечом, вырывая из Гию хрипы и стоны, едва слышимые мольбы. Гию ощущает каждый узор, каждую неровность и подозрительный жар, исходящий от меча, а ещё неописуемую боль, что стучит ему в голову позывным и не отступает даже со временем. И, чёрт побери, Томиоку от этого ощущения рвёт на части, рождается желание насадиться самому и почувствовать меч Сабито глубже. А самого Сабиту бы ближе, так, чтобы между не смогли бы протиснуться даже мельчайшие атомы, чтобы их тела слились в одно целое, а жар обволок их вакуумом страсти и несдержанной любовной пыткой. Гию вроде бы уже не маленький, но всё так же продолжает мечтать в глубине своего сердца. Это всего лишь иллюзия. Одна ночь — одна история любви. — Гию, тебе хорошо? Боже, перестань так давить. Перестань пытать под игру любви. — Тебе нравится то, что я делаю? Прошу, прекрати. — Гию, ответь мне. Заткнись! — Ну же, Гию. Сволочь. — Гию... — Да! Да, продолжай, — со всхлипом выдохнул Гию, давя в себе ком и горькие слёзы. Он был слабаком, им и останется. — Ты такой жалкий. Сабито усмехается, кусает верёвки, что около плеча, и оттягивает, смотря, как расцветают кровавые браслеты. На меч всё давит, проклиная Гию за свою покорность и отзывчивость, смотря, как тот с болью на глазах сам насаживается, просит большего и угнетает в душе всё сильнее. Ему больно не физически, боль начинается в душе. Сабито плевать хотел на его чувства, он хотел лишь его тело. Это так паршиво, блядь, что Томиока снова говорит себе сто и одну причину почему не подходит для счастливой жизни с Сабито. Причина номер один: он жалкий слабак, а Сабито праведный герой. — С-сабито, прошу, — Гию терзается чувствами, прибывая на апогее возвышенного, когда из него выходит рукоять меча. — Я хочу тебя... Тебя в себе. А глаза-то полностью разбиты, лишены тепла и последних надежд. Сабито это видит и разбивается, загораясь в своей ярости сильнее. Он допустил ошибку, он посмотрел в его глаза в это время, когда жизнь Гию лишается любой веры. И там остаётся лишь штиль, да одинокая фигура посреди океана. Гию лишается всего. Он хочет потерять жизнь. Сабито срывает. Он тянет на себя Гию, входит в его растянутое нутро по самое основания, выбивая из него охрипшие вскрики и безжизненные всхлипы. Слёзы тревожат раны на губах, делают ещё больнее, в то время, как Сабито рывками входит в тело и резко выходит, повторяет. Его рука бьёт по бёдрам, тянет за узлы, и, кажется, из ран уже начала идти кровь. У Гию развивается морская болезнь, когда его качает от толчков и шатает от прикосновений Сабито, что и тянет и толкает, вжимает и бросает. Горло дерёт от криков, а противная влага на лице только сильнее впитывается в его щёки. В глазах теперь осталась лишь пустота, увы, больше ничего, лишь потрескавшиеся губы шепчут уже в тысячный раз: — Сабито, я тебя люблю. Но от этих слов Сабито лишь звереет, вытягивает меч и делает толчок. — Твоя блядская любовь никому не нужна. Он давит на меч и ведёт по позвоночнику: верёвки рвутся под остриём лезвия, а на красной коже бежит дорожка крови от поясницы до лопаток. Гию больше не кричит, он не плачет, он просто хочет умереть. Его будут пытать тысячи раз, резать его кожу и собирать конструктором позвонки, но никогда не позволят умереть. Это его участь и его танец с мириадами звёзд, которые так давно пытаются им овладеть. Больше не осталось попыток на счастье, у него закончился лимит запрошаемых желаний и слова любви уже не имеют никакого смысла. Сабито его не любит. А он просто родился не там. На утро Гию просыпается. Ему холодно и больно, и он сворачивается в позу младенца, больше не ощущая себя живым и счастливым. Он думает, как хорошо утопиться в море и гладить его волны. Как хороши его воды и течения. А что такое, по-вашему, это море? Для меня это нечто недосягаемое, синие и глубокое. Там тонут корабли и плачут русалки, а ещё кончаются любовные сказки. Гию Сабито так и никогда не поцеловал.

The End.