Горький вереск

Гет
PG-13
Закончен
12
автор
Размер:
Мини, 5 страниц, 1 часть
Описание:
Сакура ошиблась, когда подумала, что завладеть душой этого смертного будет легко. Саске Учиха отвечает неуклонным "нет" на любое предложение.
Примечания автора:
взаимодополняемо с "Нити судьбы" (https://ficbook.net/readfic/9512656). там же можно увидеть развязку отношений Наруто/Саске, которые здесь показаны такими намёками, что я даже не решилась ставить пэйринг.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
12 Нравится 0 Отзывы 2 В сборник Скачать
Настройки текста
      Уфир называет её дурой, Мадара презрительно кривится, только завидев, а остальные даже не считают за высшего демона. Хорошо, что ей плевать. Она растягивает губы в улыбке, почти что детской, и выбирает новую жертву щепетильно и долго. На смех всем жителям Преисподней.       «Кто на этот раз, а? Опять мужчина, которому наплевать?» Она кивает и слышит смешок, когда отворачивается. Демонам не понять, ей и самой, наверное, до конца никогда не объяснить этого непреодолимого влечения к горькому вереску, дурманящему похлеще самых сладких запахов и терпких ароматов. Ещё никогда ей не удавалось заполучить такую душу. Над ней смеются. Она продолжает гнаться за неуловимым вереском и проигрывать из столетия в столетие.       В Коноху её приводят слухи, шёпотками крадущиеся по земле. Она с отвращением смотрит на большие ворота, бьющую даже за стенами зелень и силится не прикрыть нос рукой: так раздражает запах свежей листвы. Начало августа в Конохе жаркое, пышущее, как и сама деревня. Ступив на неровную тропинку, изворотливо ведущую к кварталу Учиха, она уже знает: ничего для неё прежним не будет. Она чувствует это каждый раз, когда находит свой вереск. Однако через пару десятков лет всё обычно возвращается в прежнее русло: смешки за спиной и редкие оскорбления в лицо, подчёркнуто-нейтральный тон и усмешка на губах. За столько времени привыкнешь и не к такому.       Она знает, что не ошибается. Уверенность приливает с новой силой, когда она чувствует — в человеческом языке нет правильного названия для того, что именно она чувствует, — красоту, горечь, обещание славных десятилетий. Воровато оглядывается и опадает на землю тенью от молодой липы. Мальчишка с ребёнком на руках выходит через пару секунд. Аккуратно ступает, чтобы не разбудить братишку — она уверена, что они братья, — и зачем-то смотрит на притаившиеся тени дольше, чем нужно. Она тихо усмехается: смышлёный малый, — но его душа — не вереск, а всего лишь какая-то сирень, от которой ей хочется чихать и жмуриться. Младенец посапывает. Она не любит детей.       Тень вновь становится человеком, как только мальчишки скрываются за углом. Вариантов слишком мало для того, чтобы их перебирать. Надо ждать, тихо ждать, притаившись где-то рядом. Она разминает шею. Она уже знает, что следующие десять лет проведёт где-то рядом с ним, притворяясь и выворачиваясь наизнанку, предложения заключить контракт мешая с наигранными слезами да всхлипами. Театр одного актёра. В Преисподней её кличут демоницей лжи. Лукавая улыбка служит лишь подтверждением, а раскосые — будто невинные — глаза с хитрым прищуром — доказательством. Она соткана из льстивых фраз и обманчивых обещаний. Она ненавидит, когда это замечают.       Брести по улочкам, которые уже не помнят ни демонов, ни их величия, — странно. Смотреть на процветающую цивилизацию — тошно. Один только скромный, еще совсем свежий, аромат вереска держит, приковывает почти что, к этой деревне, ненависть к которой она постарается превратить в любовь. Вот только есть одно «но»: демонам любить не позволено.       Она кончиками когтистого пальца касается девчонки, от которой пахнет наивными лепестками — вот это ирония — сакуры, и готовится провести грядущее десятилетие, вытесняя миллиметр за миллиметром из этого тельца приторную сладкую душу. Она, эта маленькая душа, не умрет, а исчезнет, сольётся с демонической сутью. Хуже этого, наверное, сложно что-то придумать. Она берёт имя Сакура. И готовиться ждать.

***

      Мальчишка-вереск вырастает именно тем, кем Сакура его и хочет видеть: ещё одной реинкарнацией когда-то давным-давно почившего полубога с ещё не красными от ненависти глазами, но с уже сжатыми кулаками и взглядом сверху на всё вокруг. Сакура оправляет длинные волосы. Ему, говорят, такое нравится. Ему, Сакура считает, всё равно.       Саске Учиха не смотрит ни на одну девчонку в классе — очень повезло завладеть телом одной из самых красивых — и лишь демонстрирует, насколько же он хорош. Приходится подавлять животное желание накинуться и вырвать душу прямиком из неокрепшей груди — вереск становится всё горше и горше, — но какое, спрашивается, тогда удовольствие. Взять то, что могут отдать добровольно, насильно — не для высших демонов.       Как-то раз, когда уроки заканчиваются слишком рано, а возвращаться домой не хочется (переживать детство даже в тысячный раз — волшебно): погода стоит ясная-ясная, солнце, весеннее, игривое, так и скользит лучиками по мягким волосам, — Сакура бежит по улочкам, что пахнут приближающимся с каждым днём всё быстрее и быстрее летом, и натыкается на того, кого ожидала увидеть меньше всего на свете.       Мадара смотрит куда-то внутрь, но у Сакуры уже не первое столетие души нет, а тело маленькой девочки её тоже теперь не имеет, поэтому боятся нечего. Отворачивается он быстро, узнавая, наверное, еще в первую секунду. Сакура показывает язык удаляющейся спине и думает, какую душу он, этот знаменитый гордец, присмотрел здесь, в Конохе, которая ему, говорят, родным домом была. Впрочем, Сакура в это верит мало: у таких, как Мадара, дома не бывает. У таких, как Сакура, — тоже.       Она понимает, кого он тут высматривает, когда мальчишка из её — её ли? — класса вьётся рядом с мрачной фигурой, пришедшей прямиком из далёкого-далёкого прошлого. Наруто Узумаки, наверное, не знает, что на него глаз положил демон, один из сильнейших во всей Преисподней. И молодой. Молодость — глупость. Мадара глуп, как глуп и этот ребёнок, что радостно рассказывает ему о чём-то своём, беззаботном. Сакуре уже ни одно столетие, и она понимает: ничего у Мадары не выйдет, не из тех этот пацан, что заключают договоры. Он — тот, кто изменит этот мир. Сакура чувствует аромат свежести, которым сочится его душа. И чихает.

***

      Ночь выдаётся на удивление светлой. Полная луна ярким бельмом сверкает на небе. Сакура выдавливает не настоящие слёзы, которых, впрочем, в молодом женском организме в разы больше, чем нужно. Саске Учиха хочет уйти — он уйдёт. Саске Учиха называет Сакуру надоедливой и не представляет даже, какое удовольствие доставляет демонице, притаившейся внутри. Саске Учиха — дурак, не видящий дальше своего носа. Сакура тоже не блещет, но за спиной опыт ни одного столетия, который говорит: такие, как Саске, всегда — абсолютно во всех случаях из ста — пропитываются ненавистью и злобой насквозь уже к пятнадцати. Что ж, ждать осталось недолго.       — Так ты всё-таки уходишь? — Сакура старательно хмурится, когда губы так и норовят растянутся в ехидной улыбке. — Возьми меня с собой.       Саске кривится, будто съел что-то горькое. Сакуре хочется смеяться, и она, оставшиеся боги в свидетели, ещё успеет это сделать. Через мимолётные три-четыре года. Через мимолётные мгновения, которые сложатся в очередные воспоминания, что будут забыты, как только она почует вереск более горький., но найдёт ли она когда-то горше — вопрос, о котором она подумает позже, многим-многим позже.       Душа у Саске — концентрат из ненависти. Пока что, к сожалению, не настоявшийся, не впитавший в себя всё то, что мир хранит в себе с самого своего зарождения, когда демоны бесчинствовали на поверхности, а не прятались по тёмным углам. Славное было время.       — Спасибо, Сакура.       Темнота накрывает с головой. Демоница внутри девчачьего тела наконец-то хохочет. Вереск тронул за плечи — даже холодок по телу пробежал — и ушёл! Ускользнул в сотый раз, обещая никогда не вернуться. Сакура подождёт столько, сколько будет нужно. Будет смотреть, как глупая луна всходит и заходит из ночи в ночь, как мальчик, которому суждено быть спасением мира, уйдёт в поисках силы, как отрастают приторно-розовые волосы её глупого тела, и не найдёт в этом ничего нового. Сакура много имён носила и много повидала. Несколько упущенных лет — не проблема для бессмертной.       Все эти безделицы: убийства, война, предательства, учёба и экзамены — Сакура почти что не замечает. Видит перед собой только одно — Саске, горький-горький вереск, ставший именно таким, каким и был у Индры, самого первого из этой породы сумасшедших.       На последний бой Сакура смотрит с замиранием сердца и — почти смешно — молится Дьяволу, чтобы Наруто выиграл. Она бы тогда вынырнула из хитросплетений земной материи и шепнула Саске на ухо: «Нужно помощь?» И — здесь даже сомнений нет — он бы согласился, принимая столь желанную силу. Всё бы кончилось. И недосягаемое наконец-то стало бы достижимым. Но Сакуре — как и сто лет назад — ужасно не везёт. Наруто — тот, за кем охотится Мадара, а он не глуп: жертву выбирает себе под стать. Он тоже здесь, стоит и смотрит будто бы с безразличием на схватку, исход которой определит грядущее.       Ничья. Мадара и Сакура проигрывают, не сражаясь. Он молча уходит, а она шипит, зло освобождаясь от глупого гендзюцу её вереска. Вырывается из рук Какаши и — наконец-то! — срывается. Перья, что темнее самой тёмной из ночей, покрывают каждый миллиметр кожи, а глаза — светлые, человеческие глаза — выкатываются стеклянными шариками, уступая место настоящим, демоническим. Сакура — наконец-то! — больше не Сакура. Она снова становится той, у которой имени нет. Когтистой рукой машет на прощание Какаши, который всё ещё смотрит на выкатившиеся глаза, и смеётся — наконец-то! — так, что каждая скала вторит. Она возвращается в Преисподнюю, впервые за много лет, снова проигравшей, но знает: ничего ещё не потеряно.       Саске меняется. Вереск становится слаще. У неё болят от него глаза, но она смотрит, всё равно смотрит, впитывая каждое движение его тела и лица, глазеет, не стесняясь ни кучерявых облаков, ни взгляда — его взгляда, тёмного, горящего — прямо в упор. Он замирает и тут же достаёт катану.       Стоит горячий август. Солнце печёт. Теней так много, что можно не бояться быть раненой. Можно просто не бояться.       — Привет, Саске. — Чёрные губы расплываются в сладостной улыбке. — Ты меня, наверное, не узнал. — Когти скребут по молодой коре дерева, нагретой, пропитанной смолой. — Глупую маленькую Сакура тяжело узнать, да?       — Сгинь, — он шипит и отходит назад, шаг за шагом. Его глаза — бордовый и фиолетовый — только щёлки.       Она смеётся — трава клонится ниже к земле.       — Что тебе рассказал твой смешной сенсей?       — Что с тобой лучше не связываться. — Он ещё отступает.       — Ты знаешь, что мне нужно? — Приходится выйти из тени дерева. Солнце жгучими лучами проходится по плечам.       — Моя душа.       — Я не могу забрать её силой. Отпусти катану.       И он отпускает. Саске уже восемнадцать, но он всё тот же, что и два-три-четыре года назад. Напуганный потерянный ребёнок, знающий, что у света ему нет места.       — Зачем пришла? Что стало с Сакурой?       — Тебе всё равно, что стало с Сакурой, — по губам — ухмылка, по лицу — солнечный блик, чёрные перья почти раскалились, — тебе всегда было всё равно.       Он не моргает. Смотрит долго и пристально — оценивающе.       — Ты и была Сакурой.       — Ты ещё смышлёнее, чем я думала.       — Убирайся, — опять шипение.       — Не хочешь послушать о том, что я могу предложить?       — Убирайся.       — Воскресить Итачи, обернуть время вспять — я всё могу.       Облако закрывает солнце. Дует приятный ветер. Западный.       — Убирайся.       Она улыбается на прощание и ныряет в тень. Несколько перьев остаются на тёмно-зелёной, высохшей от прикосновений демона, траве. Саске тоже остаётся на этой маленькой полянке. Зло оглядывается и срывается с места. Она знает, к кому он побежит. Она знает, кто всегда откроет дверь перед преступником и пустит того в дом. Наруто не меняется, а вот Саске — да. Прошлый он никогда бы не стал раздумывать, услышав о возвращении прошлого. Прошлый он вступил бы в бой. Прошлый он, наверное, согласился бы.       Вереск бледнеет. Остаётся ярким воспоминанием в отличнейшей памяти и своим слабым отражением в настоящем. Горечь пропадает. Почти бесследно. Она вздыхает, тянется вылезти из тени и тут же видит притаившегося рядом Мадару. По губам читает: «Не мешай мне» — и кивает. Без улыбки.       В очередной раз она сдаётся. В очередной раз проживает чью-то бесполезную жизнь и вручает награду другому. Не мешать — застарелая привычка. Не мешать — внутри клеймом.       Сакура, маленькая наивная Сакура, не дождалась Саске — не суждено и ей, которая и спустя пару сотен десятилетий вновь найдёт свой вереск. Может, тогда — наконец-то — повезёт.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты