2%

Никогда не любил больницы. Этот светлый, отвратительно светлый кафель со всех сторон, на фоне которого растения ядовито зелёные и горшки цвета сепии. Белые халаты туда сюда — такие чистые и невынные. Безошибочны и никогда не врут. Не подводят. Не ломают.               «Будьте уверены, операция пройдет отлично, у вас все шансы».               Жжёт внутри от обиды. От несправедливости и боли за другого человека. Характерный звук подошвы о всё тот же кафель и запах. До белых костяшек стискивает кулак, а потом резко разжимает, чтобы не увидел. Снова забыл. Не успел привыкнуть.               — 98% процентов успеха это ведь так много! — Да всё будет отлично, врач так сказал. — Не волнуйся, ты чего. Мне больше не придется носить линзы никогда-никогда, — подходит и обнимает крепко. Рукой взьерошит рыжие волосы через 3, 2, 1.               — Эй, Джисон, ты чего задумался? Пойдем домой, пожалуйста. Уставился. Уставилсяуставилсяуставился. Отвернись. Нужно как можно быстрее угомонить дрожь в руках, ну же. Хан вдыхает глубоко и как можно тише, заполняя всё пространство лёгких необходимым кислородом. Жизненно важно это, чтобы не сорваться прямо здесь. Бездонные, неописуемо глубокие глаза смотрят, но не видят. «Чёртовы 2%» — истерически смешно. Смешно до слёз в глазах. Кто скажет что их граница ресницы — не поверит. Они цвета горького шоколада и Джисон готов поклясться, что с цедрой апельсина. Они пришли в больницу чтобы забрать какую-то справку, счёт которым оба потеряли пару дней назад. Хёнджин ещё не приспособился ходить с помощью трости. Блять.               — Мы ведь заведём милую собаку поводыря, да? — Конечно.               Держатся как могут, но раковина в туалете то и дело становится свидетелем их горьких слёз. Они именно горькие, убедились оба. — Джисон, слышишь? Пойдем домой, хватит уже с меня, — тянет за рукав. Такой обыденный, привычный жест и никакой неуверенности в движениях. По привычке поправил волосы и снова легонько пнул в бок. — Аа. да. Извини, задумался. — Не раскисай, всё путём, — конечно же врёт, — прямо тем, которым вы выйдем из этого грёбанного здания. Теперь пялится Хан. Он тонет. Тонеттонеттонет. В них всё ещё целая галактика, а лампы, что отражаются в глазах — звёзды. Такие же далёкие и маленькие. Раньше галактика была целой вселенной, двумя вселенными, в которых ежесекундно появлялись искорки эмоций и астероиды летели, повинуясь освещению. Молчит с секунду и делает шаг, ведя за собой. Любит от Земли до Нептуна и обратно, так, что сердце разрывается, когда тот оступается, проламывает рёбра и Хан удивляется как никто этого не замечает. Хватается за ниточку реальности, потому что не умеет плавать. Если поддастся — ко дну пойдет уже не один, а они оба.        Крепче прижимает к себе и вот вдвоем идут по пути «из этого грёбанного здания», что пропахло медикаментами и разрушенными мечтами. Дома их ждёт тишина и та самая раковина. А ещё спасение в друг друге и вселенные всего-всего их.