creators

      В тот день, чувствуя как теплый весенний ветер раздувает его локоны и одежду, стоя на этих старых кирпичах и стараясь рассмотреть в открытое окошко юного музыканта, Кокичи думал, что прекраснее в своей жизни мелодии не слышал.       А маленькая девочка, сидящая за огромным по сравнению с ней роялем, аккуратно касаясь клавиш, считала, что хуже, чем сегодня, она еще не играла.       И Акамацу никогда не забудет, как разочарованно выдохнув после остановки на середине произведения, увидела ясные аметистовые глаза, чуть сонно смотрящие прямо на неё, свой испуганный вскрик и резкую перемену в чужом лице напротив.       А Кокичи никогда не забудет, как падал с этих старых кирпичей спиной вниз. И в ушах до сих пор стоит громкое «Эй!», а в глазах лицо, полное беспокойства, выглядывающее из окна.

Каэде в тот момент определённо ожидала услышать всё, но никак не «Ты так прекрасно играешь!»

      И она навсегда запомнит эту глупую улыбку, белую кофту, испачканную в сухой грязи, и такой искренний, пробивающий её на мурашки смех.       Кокичи навсегда запомнит жгучую и противную боль от ссадин, запах аптечки, который потом еще некоторое время витал в этом музыкальном классе, тепло рук, обрабатывающих его ранки и легкий румянец на лице той девочки, освещённый закатными лучами весеннего, и крайне чудного в тот вечер солнца.

***

      Кокичи Оме, семилетнему сорванцу, шумному и гиперактивному, но очень смышлёному для своих лет, невозможно понравилась эта музыка, что теперь он сидел, и покачиваясь из стороны в сторону, напевал её себе под нос. Каэде задумчиво убирала аптечку на своё место, поглядывая на свои руки.       — Акамацу-чан, — окликает Кокичи девочку, чьё имя узнал только-только, — что за мелодию ты играла?       Каэде, развернувшись на каблуках, прошествовала обратно к инструменту.       — "Лунный свет" Дебюсси, — отвечает она, наблюдая как её новый знакомый встал и теперь бродит туда-сюда от открытого окна до скамеечки, на которой они только что сидели.       — О-о-о… Она разве не сложная? Почему именно её?       — Хотелось бы самой знать… Только вот меня не спрашивали, — говорит Акамацу, приземляясь на банкетку.       — Так тебе не нравится это произведение?       — Нет, напротив: я люблю его, — Каэде ненадолго замолчала, рассматривая ноты, стоящие на пюпитре, — только вот, любить произведение и уметь его играть — вещи разные.       Кокичи утвердительно кивает с видом полного понимания.       — Но я всё ещё не понимаю, — он остановился и поднял голову в потолок, — раз это не твой уровень, зачем тебя заставляют?       — Уровень как раз-таки мой, — угрюмо сказала Акамацу. Прозвучало немного глупо. — Я должна играть произведения и сложнее.       Ома хмыкает. Растягивается в улыбке, как чеширский кот, и неторопливо подходит к маленькой пианистке.       — Ответь мне на вопрос, Акамацу-чан, — Кокичи наклоняется к лицу Каэде, смотря прямо в глаза, — ты любишь свою игру? — он выжидающе глядит.       Каэде опешила. И правда, любит ли?       — Нет, — отвечает честно. Каэде ненавидит, ненавидит до глубины души всё, что она делает. От любой ошибки становится тошно. Каждый раз садясь за инструмент, она думает, что лучше бы её здесь не было. И никакие достижения этого не затмят. За этот довольно короткий срок, которым она занимается музыкой, ей уже успели вбить ненависть ко всему, что связано с её игрой на фортепиано. — Но я должна стараться и работать больше, и тогда всё получится. А моя игра будет любима и уважаема всеми! Надо просто приложить ещё усил…       — Ничего из этого не выйдет!! — перебивает Акамацу Кокичи, даже слишком громко. Каэде дёргается, и широко распахнув сливовые глаза, остолбенело смотрит на Ому, пока тот недовольно пыхтя, возмущается. — Ты слишком быстро устанешь и всё: ручки опустятся, боль, печаль…       — А что тогда, по-твоему, нужно сделать? — Каэде встает с банкетки, надувая щёки, — я не собираюсь бросать музыку!       — С чего бы тебе что-то бросать?       — И что ты имеешь в виду? — Каэде начинает злиться. Пришёл тут какой-то, отвлекает её, ещё и указывает что делать! Причём, указывает-то не совсем понятно.       — А ты полюби свою игру, — Ома улыбается, — ведь она прекрасна, как минимум для меня.       — А?..       — Я верю, что ты справишься, гениальной пианистке ведь всё нипочём, да? — Кокичи хихикает, пока Каэде пытается полностью осознать смысл только что сказанных слов. — А если вдруг что, я помогу тебе в этом, обещаю!       — Ну, мне пора, — Кокичи убегает в сторону окна, запрыгивает на подоконник и оборачивается, — ещё увидимся, Акамацу-чан.       Каэде подбегает к окну, правда от Кокичи уже след простыл. «Странный», — думает она, но решает, что возможно стоит к нему прислушаться.       Акамацу тоскливо оглядывает музыкальный класс и возвращается к роялю.       — Будет больно…

***

      — Я тебя проклинаю, Лёшгорн, — Каэде падает лбом на клавиши, издавая при этом уставшее «М-м-м».       Ей уже четырнадцать, до экзамена осталось два месяца, и проходят они крайне занимательно.       — Что тебе сделал немецкий композитор, — доносится со стороны окна, на подоконнике которого, растянувшись как кот, полусидит фиолетоволосая бестия, потягивая газировку.       — Написал этот несчастный этюд, — злобно отвечают ему.       — Да ладно-о-о тебе, и сложнее ведь играла, — говорит Кокичи, спускаясь с окна, — ленишься просто, — он подходит к Каэде и начинает тихонько гладить её по голове, ухмыляясь.       — Как тут не лениться, когда ты прямо передо мной валяешься и ничего не делаешь, — дуется Акамацу, сложив руки.       — Извините! Экзамен сдавать тебе, а не мне, я своё уже отработал, дайте отдохнуть! — Ома легонько получает шутливый пинок локтём в живот, — дискриминация!       — Почему тебя вообще к нему допустили.       — Просто, Акамацу-чан, ты единственная, кто может меня терпеть, а у преподавателей нервы нежелезные.       — Ты ужасен.       — Знаю. А ты не отвлекайся, в следующий класс перейти-то надо.       — А кто меня отвлекает, случаем, не знаешь? — Каэде потягивается и вновь начинает играть, только уже другую, какую-то малоизвестную и более лёгкую мелодию.       — Простой смертный как я не должен тебя отвлекать. Ты же гениа-а-а-льная пианистка — Каэде Акамацу! — сквозь музыку произнёс фиолетоволосый.       — Сказал Кокичи Ома — гениальный скрипач.       — Т-с-с-с, мы об этом помалкиваем.       Каэде лишь усмехается.       …А на том концерте она полностью позабыла себя. Сидела, и почти не моргая, всматривалась в черты того восхитительного скрипача, поглощённая и очарованная его музыкой. Хотелось бы аккомпанировать ему. И узнать в этом музыканте того мальчика, не так давно забредшего к ней, девочке получилось лишь к концу того вечера.       По кабинету вновь разносится музыка, а Кокичи возвращается к открытому окну, облокачивается локтями о подоконник и смотрит на летящие лепестки слив, вслушиваясь в игру Акамацу.       — И получилось ведь, — шепчет он, вспоминая своё детское обещание.

***

      Каэде плачет, ей уже шестнадцать, а до экзамена остался месяц. Проходит он крайне болезненно.       — Ну, ну, тише, — Кокичи хочет помочь, только почему-то впервые, он чувствует себя так ужасно беспомощно. — Спокойно, Акамацу-чан, — он по привычке поглаживает её по голове, стараясь сделать состояние хоть чуточку лучше. Получается паршиво.       — Я уже не понимаю, что играю, — её трясёт, а голос то и дело надрывается, — и руки, боже, мои руки, как же больно…       Хочется перестать существовать, но Каэде лишь сворачивается клубочком, утыкаясь в свои колени. Ома поднимается с места, и пошатываясь, идёт за аптечкой. И как же смешно, что эта сумка уже не раз спасла их обоих. Ужасно.        В полумраке этого класса, слышны лишь всхлипы девушки и тихие шаги парня.       — Акамацу-чан, давай руку сюда, — говорит Кокичи, садясь на место, и открывает злосчастную аптечку. Каэде, став чуть тише и недовольно морщась, протягивает руку Оме.

Кошмар.

      Акамацу шикает от неприятных ощущений, пока Кокичи обрабатывает её руку. У Каэде они очень красивые, ухоженные и бледные, с аккуратно спиленными ногтями, творящие поистине красивые вещи. И все в шрамах. Впрочем, Ома не далеко ушёл.       Он старается делать всё как можно аккуратнее и не причинять лишнего вреда Каэде. Она и так настрадалась достаточно.       Как же Кокичи это бесит. Почему в их время такие методы до сих пор используются. Наверное, им на этот вопрос ответ дан не будет.       — А ведь когда-то ты также помогала мне, — вполголоса с грустной усмешкой произносит Кокичи, заматывая руку Акамацу в бинт.       — Ты тогда ещё и умудрился залезть в окно, а не через дверь зайти, — тихо подаёт дрожащий голос Каэде, когда Ома внутренне радуется.       — Двери слишком скучны, — заключает он, завязывая бантик на руке Акамацу.       — Аргументированное мнение, — слабо хихикает Каэде и протягивает другую руку. Она немного успокоилась, хотя её всё ещё потряхивает, но самому Кокичи становится гораздо лучше.       — Между прочем, ты на следующий день пролила мою панту, — Кокичи чуть не перевернул бутылёк йода. — Я до сих пор в обиде!       — Я купила тебе новую, Ома-кун, не нагоняй клевету.       — Не помню такого, — он почти закончил перевязывать руку пианистки, — с тебя штраф в одни объятия за попытку обмана — заключает Кокичи.       — Но… я и не пыталась врать…       — А я знаю, Акамацу-чан.       Кокичи кладёт моток бинтов обратно в аптечку, и приближается к Каэде; заключает её в объятия, прижимая крепко-крепко, будто боясь потерять. Акамацу сжимает в руках его кофту, утыкается носом в плечо, и кажется, что вот-вот снова расплачется.       Спасибо, что он с ней.       — Ну, пойдем домой, — говорит Ома, отпуская Каэде.       — Нет, — и он точно не это ожидал услышать.       — В смысле? — Кокичи непонимающе склоняет голову набок.       — Я хочу играть.       Акамацу встаёт и смело проходит к роялю, садится на банкетку и открывает клап, когда Ома,слегка волнуясь, наблюдает. И руки её ложатся на клавиши, а нога занимает педаль.

[ Фа ♭Ля, Фа ♭Ля, ♭Ре Фа ]

      Кокичи встрепенулся.       — Clair de lune?       — Ага, — отвечает Каэде и продолжает играть, довольно прикрыв глаза.       — Мы ведь впервые встретились, когда ты играла его, помнишь?       — Нет, не помню, — усмехается Акамацу.       Кокичи с лицом полностью преданного человека прижимает свою ладонь к сердцу.       — Акамацу-чан… Как ты могла?.. Всё, больше не общаюсь с тобой! — Кокичи был полностью оскорблён, — а я ведь помнил!..       — О, нет, — насмешливо говорит Каэде, проигрывая аккорды.       — О, да-а-а, — протягивает Ома.       — Ома-кун, ты уверен, что тебе надо было идти в музыканты, а не в театралы?       — Может и так, но ведь тогда, я бы не встретил тебя.       Они ненадолго замолкают, а по кабинету разносится музыка. Кокичи блаженно улыбается, вслушиваясь в каждую ноту, в каждый звук, и кажется, о большем он и не мечтал. И просто вот так, сидеть вместе в полумраке этого музыкального класса, для них это является самым что ни на есть родным и счастливым моментом. Всё-таки как же это красиво.       Каэде уже отыгрывает арпеджио, когда в секунду тишины произносит:       — Конечно же, я всё помню.       Кокичи улыбается.

[ ♭Ре ♭Ля ♭Ре Фа ♭Ля ♭Ре Фа ♭Ля. ]

      — Я сдам всё на максимальный балл. Точно, обещаю, — Каэде поворачивается к Оме, полная решимости.       — С нетерпением буду ждать.       Каэде кивает и с облегчением закрывает клап.       — Как-никак, мы с тобой ещё обязаны сыграть дуэтом.