numb

Просыпаться ровно в шесть ноль пять в идеально убранной комнате каждый день, — только на стуле небрежно висят теплые пижамные штаны, нарушая всю идиллию пространства. Сонхва, объятый холодом осеннего утра и все еще сонный, надевает их в спешке, дабы сохранить хоть какое-то оставшееся тепло от мягкого одеяла. Встает напротив кровати, бездумно смотря на скомканную простыню, и начинает заправлять постель, в мыслях с тоской представляя, как бы поспал еще чуть-чуть. Каких-то пол часа. Пол дня. Пол века. Проспать половину своей жизни, словно кот. «Такой ты жизни хочешь, отличник-Пак-Сонхва?» — внутренний голос все такой же скрипучий и гадкий, смеющийся по-злому и отчеканивающий слова по-учительски, с расстановкой. «Токсичная перфекционистская падаль» — отвечает сам себе вслух, затыкая. Хотелось бы, чтобы навсегда. В настоящий момент Сонхва возвращает холодная вода, которую парень расплескивает по лицу. Он ненавидит умываться ледяной, но и ждать, пока из крана потечет хотя бы теплая, времени у него нет. Или сил. Он точно не знал. Скрипучим полотенцем он промакивает лицо, после чего нанося на кожу лосьон, а когда тот слегка подсыхает — крем. Пак выходит из ванной, направляясь на кухню с тем, чтобы уже по давно заведенной привычке выпить стакан воды. Он это делает машинально, едва обдумывая то, как отрезает дольку лимона, беспощадно растирая ее мякоть ложкой по стенкам кружки. Снова холодная. Стекает по пищеводу жидкой ртутью, раздражая стенки, а спустя несколько секунд наполняет желудок, оседая на самом дне. Завтрак проходит в полном молчании, задумчивости и без особого желания проглатывать и переваривать уже остывшую гренку с сыром, наспех приготовленную отцом. Отец у Сонхва понимающий, вопросов лишних не задает и спрашивает только по делу. Тишину прерывает голос матери: — Снова с кислой миной? — проходит вглубь кухни к чашкам, зевая, и достает одну. Едко-зеленая, в серую крапинку. Сонхва она всегда раздражала. В принципе, его стало раздражать не только существование этой чашки, но и его собственное, до сих пор не наделенное смыслом. «Жаль маму» — думает про себя Пак. Для матери он снова «в плохом настроении», что вошло уже в некоторый порядок вещей. Вещи в сумку Пак собирает так же — без особо желания: наливает в бутылку фильтрованную воду, кладет на дно сумки вместе с яблоком на перекус свою последнюю причину идти в универ. Укутывается в пальто цвета верблюжьей шерсти и выходит из квартиры, со скрипом спускаясь по ступенькам вниз. Замечая совсем недалеко от дома припаркованную машину и рядом стоящего с ней отца, направляется к ней, бросая взгляд на поднимающееся столбом из ее трубы густое облако выхлопных газов — воздух до сих пор холодный. Солнца все еще не видать. — Ты не мог бы выключить радио? — просит безэмоционально, хотя несколько взбешен идиотскими ведущими, что без умолку тараторят, как сороки на ветках, о ненужных никому вещах, забивающих и так полную проблем голову. Отец не возражает, молча и без каких-либо споров выключая радио. Около двадцати минут они едут в тишине, изредка прерываемой негромким кашлем отца. Но кашель этот — скорее от неловкости и непонимания того, что творится с сыном, нежели чем действительно от болезни. — Спасибо. Пока, — прощается парень, выходя из машины, как только они доезжают до здания университета, и направляется в сторону главного входа, осматриваясь по сторонам. Утро неприветливое, пусть на часах уже восемь пятнадцать, — в воздухе — неприятная морось, от которой даже зонтик не спасает. Сонхва нехотя достает пропуск, открывая дверь с запотевшими стеклами, и прикладывает пластиковую карточку к датчику — загоревшийся зеленый свет сигнализирует о том, что пути назад уже нет. Пак шагает в аудиторию уже на автомате, быстро проскальзывая второй, а затем и третий, этаж. Тщетные попытки вспомнить расписание — память опять проводит Сонхва, отчего парень забывает спустя какую-то пару секунд три несчастные цифры, которые он только что посмотрел на экране смартфона. Встречает неожиданно одногруппника, отчего последние крохи радости слишком быстро испаряются; парни вместе заходят в помещение, усаживаясь затем за стол. Слова преподавателя проходят сквозь толщу ледяного безразличия Пака ко всему, чем он сейчас занимается, но до сознания так и не доходят. Поэтому Пак записывает: дифтонги, трифтонги, интонация вверх, вниз. Вниз по наклонной покатилась его жизнь. Сонхва еще с самого детства начал сомневаться в том, нормальный ли он. «С возрастом пройдёт, это подростковое» — отвечала мама, снова заметив сына в подавленном состоянии. По кухне тогда разносились глухие удары молотка — мама готовила отбивные. Удар, второй, третий. Звенит звонок. «Долго еще?» «Еще две пары» — снова сам себе, будто бы в пустоту. Дурацкая привычка — успеть устать и захотеть домой за каких-то полтора часа. Поэтому Пак терпит. Еще полтора, десять минут, еще полтора. Выходя из здания университета, Сонхва выдыхает и вдыхает терпкий осенний воздух, пропитанный прелой листвой. Ускоряет шаг — начинается дождь.

***

Сан не знал его. Они познакомились весной прошлого учебного года на собрании какого-то литературного клуба, но даже тогда, Пак, будучи весьма улыбчивым и приветливым, о себе не говорил ни слова. Поверхностно: обсуждал проблемы экологии, затрагивал философию и часами мог говорить о своих любимых книгах. Достоевского любил. И Эдгара По. Единственное, что пока было известно о Паке Сонхва третьекурснику Чхве Сану. Пак за лето переменился сильно, Сан его не узнавал совершенно и пугался его пустого взгляда, который Сонхва обращал будто бы вглубь себя, куда-то в центр своей души. А она у него вообще была? Все у них произошло как-то быстро: они с Паком столкнулись в туалете во время пары, шатен еще как-то странно на Чхве посмотрел, задержавшись на пару секунд, и вдруг шагнул в кабинку вслед за ним, тут же прижав тяжелым корпусом к хлипкой стенке. — Ты не против? — затуманенный взгляд и явное возбуждение в глазах. — Нет, — Сан выдыхает в чужие губы. Пак ему явно нравился. А Сонхва всего лишь пользовался моментом, пока огонь страсти все еще горит. День, два, и это пламя будет залито водой. Ледяной. Как та, которой Пак умывается по утрам. Как та, в которую он выжимает ровно в шесть двадцать лимонный сок. Губы Сана тоже были кисловатыми и сладкими одновременно. Не слишком пухлыми, не тонкими. Удобными, Пак мог сказать. Идеально смотрелись на его пальцах, на его шее, на его члене. Отношения (если их взаимодействие вообще можно так назвать) тоже были удобными. Пак звонил, назначал время, Чхве задерживался в душе чуть дольше, выходил из дома и направлялся в метро. Отец Пака задерживался в архивах до полуночи, мать предпочитала семейным ужинам посиделки с подругами за обсуждением новенького сопливого романа, а Пак пользовался пустующей квартирой в своих целях. Пак многим в этой жизни пользовался, стремясь неосозанно сначала к разрушающим его сознание веществам: алкоголю, крепким сигаретам и бездушным людям, которые как магнит его притягивали, а затем переключился на то, что начал в идеальные прямоугольники складывать полотенца и вытирать пыль каждые два дня, смачивая ткань спиртом. Пак держал в узком стакане на столе ручки и карандаши только одного цвета, чтобы в случае их смешивания порядок все равно сохранялся. Единственный непорядок был в его мыслях, но, слава Богу, хаос этот был вне человеческого зрения. Звонок в дверь, скрип, и в квартиру вваливается тёмный силуэт. Пак специально не включает свет, но даже так все равно видит, насколько кожа куртки Сана мокрая. Чхве бросает уже сложенный зонтик на кафельный пол в коридоре и впивается в чужие сухие губы, встав на носочки. — Я соскучился, — облизывает, кусает, проникает языком внутрь. Несколько нервный и нетерпеливый Чхве что-то будоражит внутри Пака: он молчит, отвечая на поцелуй так же мокро, и вырывает из чужой груди вздох. Прижимая вновь к стене, неловко пытается снять с Чхве промокшую куртку, капли с которой уже впитались в его домашнюю футболку. Их руки путаются, и Сонхва, отстраняясь, дает Сану сделать свое дело — снять мешающиеся вещи с разгоряченного короткими ласками тела. Куртка с лязгом дорогой серебряной фурнитуры летит куда-то к зонту. Сонхва вновь припадает к чужим влажным губам, сбивает дыхание Сана, то ускоряя темп, то начиная целовать лениво и коротко. Ловит прерывающиеся стоны и не позволяет глубоко вдохнуть; спускается затем ниже и прикусывает рассыпанные созвездия рыжих пигментных пятнышек на бледной шее. Пак готов до безумия долго покрывать спеющими метками шею Чхве, разыгрывая чужое желание, но Сан начинает ерзать между ним и стеной, стараясь прижаться ближе, и опускает голову. — Не закрывайся, — Сонхва заставляет Чхве поднять подбородок, невесомо проводя по нему холодными подушечками пальцев. Сан едва слышно мычит и вздрагивает, поднимая на него расфокусированный взгляд. — Ты напряжен, хён, — Сан переводит ладонь на чужое предплечье, ощущая под гладкой кожей вибрацию мышц. — Тебе кажется, — почти выплевывает Пак. — Нет, — выдыхает, — ты так переменился с последней нашей встречи в клубе, хён. Что произошло?.. — снова смотрит в глаза умоляюще. Тщетно надеется на правдивый ответ, но Чхве не знает Сонхва. Знает только номер его квартиры и этажа, куда поднимается каждую среду и пятницу, словно по расписанию. — Сан, не сейчас, — Сонхва пытается заткнуть парня настойчивым поцелуем, но Чхве резко отстраняется, вдыхая побольше воздуха в страхе, что его вновь у него отнимут. — Обещай, что расскажешь мне, хён, — Сан упирается затылком в шершавую стену, убегая от чужих губ. Пак нервно вздыхает. «Этот неугомонный мальчишка». Смягчается, медленно вновь склоняясь для поцелуя. — Обещаю. Сонхва в один момент подхватывает Чхве за бедра, вынуждая обвить свой торс ногами. Сан, к счастью, не такой тяжелый, каким его представлял Пак. Слегка пошатываясь во тьме коридора, Сонхва относит его к себе и укладывает на двуспальную кровать. Свет он не включает — глаза успели привыкнуть к этой вяжущей темноте. За окном значительно усилился ветер — шелест листьев стал отчетливее доноситься до сознания Сонхва, смешиваясь в белый шум с тяжелым дыханием Чхве. Поцелуй в щеку, ключицу; Пак языком обводит ореол соска, сжимает на нем зубы и вновь мягко целует. Укладывает одновременно с этим одну из ладоней на чужой пах — Сан вздрагивает, ощущая на собственном возбуждении холод руки Пака, который парень чувствует даже сквозь джинсовую ткань. Поднимает глаза, открывает рот, глотая жадно воздух; стонет от того, как тонкие пальцы впиваются в ягодицы, сжимая их. Чхве невольно стискивает покрывало под ним и дрожит, когда Пак расстегивает молнию на его джинсах, приспускает их вместе с бельём, чтобы затем надавить на основание анальной пробки. — Умница, — поцелуй в висок и шелестящий шепот, — ты такой умница, Чхве Сан. Твоя предусмотрительность радует меня. Пак до конца стаскивает с податливого и горячего тела все оставшиеся вещи: толстовку и футболку, не заботясь особо о том, куда эта одежда приземлится. — А ты? — немая просьба во взгляде лисьих глаз. Пак на это улыбается совершенно беззлобно. — Терпение, Сан, — Сонхва устраивается между чужих ног, снова увлекая Чхве в поцелуй, и искренне восхищается дрожью длинных ресниц, когда он слегка прикусывает губы младшего. На улице ветер холодными своими пальцами пересчитывает монетки-листики, что под силой проливного вечернего дождя еще не успели опасть. Сумерки продолжают сгущаться, погружая комнату в еще больший мрак. Тёплый свет фонарей становится единственным спасителем в этой непроглядной тьме, давая возможность различать хоть какие-то очертания предметов в комнате: там, где два разгоряченных от желания тела слились в одно мгновение, в моменте которого, казалось, заключена вся вечность: в несдержанных движениях бедер навстречу друг другу; ослепляющей вспышке, что ударила в голову, словно крепкое вино, выпитое натощак. Ощущения Пака обострились, чужое тепло и запах тела стали вдруг чем-то будто бы давно знакомым, а голос, выстанывающий его имя и доносившийся из мягких губ, хотелось теперь слышать вновь и вновь. Хотелось записать где-то на задворках сознания. Их тяжелое дыхание наполняет комнату вместе с запахом сырого асфальта и ночной свежести. Стрелки часов — без пятнадцати одиннадцать. «Еще целых сорок пять минут. Если не больше». Сан, восстановив дыхание, по-кошачьи устраивается на груди старшего, в приятной истоме закрывая глаза, и начинает вслушиваться в мелодичный голос Пака. Чхве держит в своих теплых руках чужую прохладую ладонь — пытается согреть, слегка ее потирая, и в один момент умещает на груди: там, где, по его мнению, находится сердце. Пак прерывает рассказ: — Ты чего? — в темноте, к сожалению, не видно его вопросительный взгляд. — Оно твоё, — с уверенностью в голосе произносит младший. «Оно всегда было моим, Чхве Сан». Мирно засыпают в свежей постели под звук отстукивающих свой ритм капель дождя.