Гордиться

Антонин задыхается. Виадук далеко не пуст, но вокруг него нет практически ничего — лишь рваные обломки стен царственного замка, острые языки снующих везде заклинаний и крики-крики-крики, а внутри — лишь пылающая, убивающая ярость и сплошное презрение. В нос бьёт резкий запах крови, гари и почему-то какой-то трупной гнили, хотя это, возможно, его мозг под действием усталости и стресса просто придумал. Перед глазами всё бесконечно плывёт, и он часто моргает — щиплет очень сильно, но ничего не помогает. Сосуды лопаются один за другим. Это оказывается не так легко, как Антонин предполагал ранее. Сам он без особого труда отбивает от себя жалко пытающихся навредить ему домашних эльфов или же возомнивших себя мастерами магического искусства учеников Хогвартса, но некоторые из его соратников держатся рядом не так уверенно. Замок оказывает слишком яростное сопротивление, чтобы можно было позволить себе мысль о лёгком его взятии, и это лишь укрепляет искрящийся в сердце гнев, заставляя его вспыхивать вновь и вновь. Подумать только: прыщавые подростки вкупе с эльфами и немощными стариками-преподавателями на что-то вообще способны? Даже удивительно. Долохов старается не останавливаться ради бесполезных дуэлей, предпочитая молча бросать в сторону неугодного ему человека или существа Петрификус Тоталус, Инкарцеро, может, Бомбардо или даже Круцио, зависит от настроения. Но это не так эффективно, и у него внутри складывается отвратительное чувство собственной бесполезности: Беллатриса уже давно проникла в сам замок, пора бы и ему приниматься за дело, а не зря тратить время на дамблдоровских шавок. Презренное скопище организмов, так отчаянно верящих в мораль и правду. Его тошнит. Антонин чувствует, как горячая кровь медленно заливает лоб, — кажется, кто-то из противников бросил в него Диффиндо и промазал. Глупец. Широкой ладонью Долохов ведёт по лицу, вовремя выставив перед собой щит от другого чужого заклинания, и сплёвывает горький привкус дыма. Медленными, но уверенными шагами он идёт по виадуку, приближаясь постепенно к замку, успев при этом пару раз ободряюще кивнув парочке молодых Пожирателей, которых на протяжении нескольких месяцев тренировал. Взгляд радует то, как они применяют в бою его приёмы, — достойное поколение. Но он идёт дальше. Переступив через один труп, Антонин, не глядя, плашмя наступает на ладонь другого и морщится, слыша треск и хруст падающих блоков. Пара мелких осколков долетает и до него, но он легко уклоняется, старательно пытаясь высмотреть в толпе некоторых отдельных людей. Обычные пешки для него неинтересны, а вот короли, вроде Артура Уизли, Римуса Люпина и Кингсли Бруствера, которые, если его не подводит память, были направлены сражаться снаружи, стали бы неплохими жертвами. Особенно, если бы кто-нибудь из них пал от заклинания из его палочки. — Долохов! Какая встреча! Король сам его нашёл. Медленно развернувшись назад, Антонин, не скрывая, презрительно кривится и сразу же выставляет перед собой палочку, не сводя взгляда с сутулой фигуры перед собой. — Я думал, ты давно уже сгнил в своей камере в Азкабане. Люпину ухмылка не идёт. У него лицо такое круглое и приторно-доброе, словно у старого дядюшки, рассказывающего племянникам сказки, и потому тень презрения смотрится на нём просто отвратительно. Ему бы сейчас не здесь, перед ним стоять, а дома быть, обнимать жену и улыбаться ребенку, вдыхая запах только-только приготовленного ужина. Антонину этого никогда не понять. Но он в состоянии понять, что такой человек, как Римус, здесь просто так прогорает. — Если я когда-нибудь и сгнию, Люпин, то только будучи уверенным в том, что ты умер раньше меня! И почему-то такая злость, лютая ненависть к этому человеку пробирает его до костей, смешивается с кровью и течёт прямиком к сердцу, сдавливая в тисках желудочки. Сознание, кажется, помутняется, и Антонин может лишь видеть вылетающие из своей палочки одно за другим заклятия. Пестрят цвета: красный, голубой, фиолетовый, салатовый, и в глазах рябит, но между ними завязывается настоящая дуэль. Не на жизнь — на смерть. Люпин даёт ему достойный отпор, сражаясь так же яростно и ловко отбивая каждое из его заклинаний. Бетон под ногами чуть ли не плавится, но Антонину нравится эта битва: он всегда любил равных с собой по силе противников. У него на губах расцветает по-настоящему безумная улыбка, а глаза вспыхивают животным азартом — думается мимолётно, что он сейчас максимально похож на Беллатрису. К Люпину пару раз пытаются присоединиться какие-то люди, но он, крича, посылает их в сторону, приказывая бороться с другими. Глупец. — Экспеллиармус! — Экспульсо! — Протего! — Остолбеней! — Круцио! — Петрификус Тоталус! Кожу обжигает вспыхнувшее где-то совсем рядом с ними пламя. Люпин от неожиданности теряется на секунду, а Антонин с удовольствием этой самой секундой пользуется. — Авада Кедавра! Зелёная змея, словно уже очень долго того ожидая, вырывается из конца палочки и стремительно несётся вперёд, игнорируя всё вокруг. Долохов так и застывает с поднятой над головой рукой, завороженно следя за её дорогой. Люпин раскрывает рот в немом крике, но у Антонина в душе это не пробуждает ни единой эмоции. Зелёная волна со всей силы бьёт его в грудь, и крик резко переходит в сдавленный, глухой хрип, режущий слух. Он давится кровью, пытаясь дышать, и плывущим взглядом покрасневших глаз пробегается по его фигуре, задержавшись на глазах. У Долохова ни единый мускул на лице не вздрагивает, пока он ровным взглядом смотрит в ответ, наблюдая за тем, как Люпин, раскинув руки в стороны и машинально бросив палочку куда-то в сторону, спиной плашмя падает на землю. Кажется, кто-то в стороне вскрикивает. Антонин чувствует лёгкость, одолевшую душу. Уголок губ дрожит в полуулыбке, и он опускает палочку вниз, ощущая едва заметную дрожь в пальцах. Он убил Римуса Люпина! И он может этим гордиться.