Зависимость от "аптечки"

Тилль возвратился домой поздно, часов так в 8 вечера - весь день мотался по знакомым врачам, задавая каверзный вопрос ("как избавить возлюбленного от зависимости"), на что точных ответов не получал - эти самые существа, который у металлиста отчего-то стоят в избранных, лишь разводили руками или одаривали его неоднозначными взглядами. И Линдеманн планировал навестить ещё парочку врачей, но зная своего возлюбленного, который в принципе не может усидеть на месте, он решил вернуться в квартиру, где было... Где было тихо, не считая жужжавшего радио, где стоял какой-то панк 80-х, если не более ранний, а клавишник занял кресло Тилля, и читал какую-то книгу, иногда брезгливо морщась или посмеиваясь; немного удивлённого Линдеманна он заметил не сразу. - Ох, привет, - наконец говорил Лоренц, и посмотрев на мужчину, улыбается немного растерянно и снисходительно, заставляя Тилля немножко охуеть от подслеповатых глаз клавишника, а точнее от зрачков - нет ни намека на трип, а такое бывает тогда, когда Флаке ничего не принимал. И вроде Линдеманн рад, но есть все шансы на то, что Кристиан ему сегодня начнет выносить мозг, или, может быть, попытается откусить яйца. И металлист даже не знает, что из этого хуже. Когда это все началось? Да как-то неожиданно, кажется, что это было всегда - просто Тилль с серьезными щами завалился к Флаке, который самозабвенно глотал аптечную хуйню, а увидев не-немного злого вокалиста, бросил бутылек в раскрытое окно и полез целоваться к охреневшему металлисту, который потом очень долго допытывался до клавишника, и в результате узнал кое-что новое о нем, и не сказать, что эти познания были важными/нужными или приятными; скорее наоборот, лучше бы Линдеманн об этом не узнавал, и не создавал бы себе новый повод для паники. Смириться с этим фактом было невозможно, да собственно вокалист и не смирился, но и контролировать Лоренца он не мог, а потому страдал и с особым остервенением спускал все таблетки в унитаз, сливал в раковину, всячески прятал; но хитрый клавишник постоянно находил их и упарывался из раза в раз, из-за чего Тилль покрывал его благим матом и бил по несчастным стенам ладонями, сотрясая их. Хотя, несомненно, был даже некий прогресс - употреблял Лоренц намного меньше, научился контролировать себя, но полностью от пагубной привычки не избавился, однако первые шажки к избавлению были сделаны, а это уже что-то. На автограф-сессиях всегда шумно и неприятно, везде толпятся люди, и чуть ли не в лицо тыкают блокнотами, плакатиками, и прочей дрянью, из-за чего Тилль выглядит максимально недовольным, а в желании все поскорее закончить, ставит подпись почти неглядя, даже не пытаясь придать своему рылу довольную эмоцию. "К черту", - раздражённо думает Линдеманн, уже начиная прорабатывать план побега, как неожиданно понимает, что осталось человек 5, а значит, что потерпеть можно, но... Сил нет, а рука ставит непонятный символ на автомате, ибо Тилль до того задолбался, что сил смотреть на то, что он оставил на какой-то поверхности, не было. Когда это адовое мероприятие кончилось, металлист принял довольно оригинальное, и не решенное мудрости, решение, что когда он приедет домой, то он точно накидается текилой без лимона, чтоб уж наверняка пробило. Только вот дома его поджидал - по другому и не скажешь - накидавшийся успокоительным из дом.аптечки Кристиан, которому снова надо было вынести мозг (чисто в профилактических целях) и без того уставшему вокалисту, а потому кинул ему в тапок, умудрившись попасть прямо в бычий лоб, из-за чего вокалист сначала офигел, а потом, глянув на Флаке, который сгинался в 3 погибели от истерического смеха. Немного выйдя из состояния "хроническое офигевания", Тилль нервно улыбнулся уголком губ, и склонил голову на бок, как бы приветствуя возлюбленного. - Приполз? - наконец процедил Лоренц таким едким тоном, что если бы люди могли умирать от слов, то от Линдеманна уже ничего бы не осталось. - А... Ага... Как истукан издает металлист, наконец заметив кое-что интересное в клавишнике - эта очкастая сука завернулась в широкий, махровый, линдеманновский халатик, в котором он утопал и путался, и это выглядело до безумия мило, что Тилль даже простил Флаке этот несчастный тапок. А Лоренц, словно напоказ, сильнее кутается в халатик, развернулся к ещё окаменевшему, и возможно даже вросшему, в пол Тиллю, и тихо проклиная холодные батареи, идёт на кухню, чтобы запить сомнительные пилюли каким-нибудь разбавленным алкоголем, попутно хватая пачку своих сигарет - никотин у этой парочки раздельный, ибо Тилль больше предпочитает толстые и крепкие сигары, которые оседают пылью на зубах, и от них все скрепит во рту, а для тоненького Флаке, такие скрутки подобно пытке. - Ты как? - интересуется Линдеманн, подобно верному щеночку идя за возлюбленным, который негромко и истерически хихикал, показывая, что на данном жизненном этапе, он не в адеквате. - Нормально, - отвечает Лоренц, и развернувшись, чмокает вокалиста в нос, нагло обнимая Тилля за торс, как бы показывая - "мое, никому не отдам". А металлист и не против такого действия, ведь Лоренц почти не дается в руки, и сам особой активности не проявляет; естественно, все это имеется ввиду, когда они вне сцены. И оба - вроде - не против. Есть ошибки, которые Тиллю очень хочется исправить, но ему на это и всей жизни не хватит, и причем не важно, кому именно принадлежат эти ошибки - ему, или кому-нибудь из знакомых, но это было поистине ужасное чувство, которое было сродни тяжкому бремю, от которого отделаться невозможно. Хотя Линдеманн никогда и не пытался отчего-либо отделаться, и всегда добровольно "ложится грудью на амбразуру", причем иногда - в буквально смысле. А еще Тилль ненавидит ночь, ведь когда он не может уснуть, он занимается самокопанием, что скорее походит на самовыковыривание из пучин собственного ада, который плотно образовался в буйной головушке металлиста, и переезжать явно не собирался. И именно сейчас - ночь, мозговой ад певца снова начал свою работу, и Тилль, если бы не облепивший его Кристиан, явно бы заглушил прогрессирующую тоску и самоненависть добротной и ядовитой водкой, или безвкусным снотворным, которое внешне как кокаин, и в воде растворяется до неприличия быстро, но Линдеманн и так плотно подсел на искусственный сон, прям как Лоренц на всякое аптечное дерьмо. Кстати о клавишнике... Флаке обвил Тилля всеми конечностями, явно имитируя осьминога, и до того он казался бледным и неживым в темноте, что если бы не слабо вздымающаяся грудная клетка, то можно было решить, что на Тилле развалился труп, который по каким-то причинам ещё не начал разлогаться и смердить сладковатой гнилью, от которой нутро выворачивает наизнанку. Но Кристиан, слава всем святым и не очень, пока ещё не сдох от передоза, его аб ещё бьется, разгоняя горячую кровь по синим венкам, которые чуть ли не светятся на этом тщедушном теле, а веки ещё не скрыли подслеповатые глаза. Большего вокалисту и не надо, а свои-чужие ошибки он исправит как-нибудь попозже. Наверное. Готовясь к своему сольному концерту, Линдеманну неожиданно показалось, что Кристиан - главный герой веселой песенки, с которой он сейчас будет выступать, и это кажется самым очевидным в этом мире, что металлист даже рассмеялся; эта мысль была похожа как на какое-то наваждение, и Тилль клянется своему отражению, что обязательно поделится этим наблюдением с Флаке, который не хотел отпускать возлюбленного на выступление. И Линдеманн, надеясь, что Лоренц не откусит ему за это яйца, позволяет себе неоднозначное хмыканье. Однако стоило ему выйти на сцену, к ревущим фанатам, он даже почти забывает о своих мыслях в гриммерке, ибо сейчас не до дебильных фантазий. - Если ты хочешь умереть, или если ты хочешь расслабиться, даже если ты хочешь кайфовать, чтобы ни случилось, прими таблетку. Первое, что я принимаю - против депрессии, второй - чистая энергия, зеленый за мою агрессию. Тогда красный есть экстази. Экстази! Все левое есть право, все черное есть белое, все быстро было медленным. Все свободно! Вся жара - снег, все высокие были низкими, все горе весело; все, весь дождь - солнце. Навыки в таблетках! - запел Тилль, расхаживая по сцене - Если зазубрины станут действительно сильными, розовый идет с выпивкой и вдуть, так что я продолжаю трахаться всю ночь напролет. Оранжевая предназначена для… Не знаю. Серый для моего идеального сна, желтый для моего необходимого лечения. Синий держит мой стояк крутым, так что беру два, на всякий случай. Все левое есть правое, все черное есть белое, все быстро было медленным. Все свободно! Вся жара - снег, все высокие были низкими, все горе весело; все, весь дождь - солнце. Навыки в таблетках! Навыки в таблетках! Навыки в таблетках! Навыки в таблетках! Все левое есть право, все черное есть белое, все быстро было медленно. Все свободно! Вся жара - снег, все высокие были низкими, все горе весело; все, весь дождь - солнце. Белое для моей, какой-то боли. В конце концов я начинаю плакать, так что я снова беру первую, и у меня есть последняя. И я надеюсь умереть...