два мертвеца на празднике жизни

Гарри всё лето после Победы проводит добровольно замурованным — почти что заживо погребённым — в доме на площади Гриммо, наедине с самим собой. Он без слёз оплакивает своих мёртвых. И думает. Много думает. О том, каково было бы быть с ними — у него был шанс узнать, но он тогда так и не дошёл до конца. Повёл себя правильно, благородно, и отсрочил своё неизбежное. О том, каково за чертой им самим: Сириус-не-Сириус, недовоскрешённый камнем, как-то ему говорил, что умирать "быстрее и легче, чем засыпать", вот только о том, что после, он ни словом не обмолвился. И о том, как чертовски несправедлива Смерть. Она, впрочем, всегда такой была. Она, честно сказать, только этим и известна. А Гарри после встречи с ней и жизнь тяжело даётся. Он мало ест, мало спит — а когда пытается, его одолевают кошмары, где он хоронит друзей и близких. Кошмары, где он и себя хоронит. Он, в общем-то, и в реале почти не живёт — несмотря на все старания друзей расшевелить его. Он осознаёт это, конечно, и, когда в один из череды серых одинаковых дней — или ночей, поди разбери, игра "найди сто отличий", а Гарри не находит и одного, — чужая сова приносит письмо — восьмой курс, как оригинально, — он даёт всему этому шанс. И недели спустя, в экспрессе, на пути в еле отстроенный, полный призраков Хогвартс, даёт себе слово начать жить настоящим, не прошлым. Хотя бы попытаться. Ему нужно двигаться дальше — или жизнь того не стоила, и с таким же успехом он мог просто никогда не возвращаться. И для того, чтобы вновь почувствовать себя живым, чтобы сделать хоть что-то, он начинает делать сумасшедшие, совершенно не характерные для него вещи — а может, как раз характерные больше всего, и, может, это и есть он настоящий — кто знает? Точно не он. Гарри вообще предпочитает сейчас ни черта не знать и ни о чём не думать. Он вместо этого упражняется в финте Вронского на досуге, а после изобретает новые самоубийственные финты на метле — и даёт об этом интервью Рите Скитер, ведь это действительно сумасшествие, правда? Ему, буквально, приходится доказывать, что он вменяем, Гермионе-руки-в-боки после этой выходки. Он даёт шанс зельеварению — и с его к нему талантами это сумасшествие похлеще предыдущего. Почти смертельный номер. И хотя, по логике, это должно бы закончиться плачевно, с помощью Гермионы — "я наотрез отказываюсь понимать твою мотивацию, но раз просишь — помогу" — и просто невъебенного количества ночей без сна и буквально вымоленных у эльфов на кухне кружек кофе, он добивается некоторого понимания на уроках. Гермиона говорит, что такими темпами при том же усердии хотя бы "В" на ЖАБА ему обеспечена. Гарри этой перспективе радуется как ребёнок. Он Гермионе не говорит об этом — сюрприз-сюрприз! — но, по факту, подумывает заняться зельеварением на профессиональном уровне — вместо того чтобы так ожидаемо податься в авроры. А ещё, он не навещает родителей в годовщину их смерти — Мерлин, для скорби не нужен день, если вместо этого есть целая чёртова жизнь. Да и он ведь обещал себе начать жить настоящим. Он не навещает родителей в годовщину их смерти — и вместо этого протягивает руку Драко Малфою на вечеринке-маскараде в честь Хэллоуина. Вечеринке-маскараде в честь Хэллоуина, куда они оба заявляются в амплуа мертвецов. Два мертвеца на празднике жизни, надо же. И когда Гарри протягивает руку Драко Малфою, он тянет вслух: — Чего тебе надобно, Поттер? Но Гарри руки не убирает. А ещё, Гарри не знает, но Драко тоже во снах хоронит друзей и близких. Драко и себя, как Гарри, хоронит. Драко смеривает его оценивающим взглядом, спрашивает: — Не боишься, что утащу на кладбище? Но руку всё равно пожимает. Пусть и недоверчиво. И Гарри смеётся хорошенько, шутка оценена, мол, Малфой, умница. Нарядился в свой-чужой-общий кошмар и высмеял. Так держать. И после они долго-долго уютно-молча сидят в своём неживом (ха!) уголочке, методично утаскивая алкоголь Забини, расчехлившего по такому случаю свои заначки. И так же методично напиваясь. А после, когда все расходиться начинают, Малфой утаскивает Гарри — на кладбище, в некотором роде, ведь весь замок, да и всё, что при нём, теперь в некотором роде кладбище. Малфой утаскивает Гарри в — уже ноябрьскую — свежесть улицы, и она отрезвляет, но недостаточно. И они говорят-говорят-говорят-и-не-только. И в этот момент они оба — самые живые на свете мертвецы. Живые вместе. И это чёртов катарсис. Ведь после... Этой ночью они впервые с ночи второго мая засыпают без кошмаров.