ПУТИ НЕИСПОВЕДИМЫ

      — Просыпайся, мудак!       — Сам мудак.

I

      Он даже не понял, когда успел это сказать: вроде бы он всё ещё видит красочные сны про мир небывалого счастья, где, о Боги, можно пить сколько угодно, и даже печень не отвалится на следующий день. И тем удивительнее, когда на его, ничем не обременённое лицо, полное радости от сновидения, начала тонкой струйкой литься прозрачная жидкость, одним своим запахом разящая так, что срубит любого наповал, одним своим естеством сгубившая не одно поколение — водка. Будто мечта стала явью — он лениво приоткрыл рот, чтобы жадно проглотить несколько капель горького зелья. Этого было недостаточно, после вчерашнего-то, может, можно было бы ещё чуть-чуть поспать, совсем капельку, но вместо этого на него вылилось ведро холодной воды.       — Закаляйся!       Этот голос, чёрт подери. И ещё множество таких же, амелодично галдящих, составляя ужасную какофонию звуков. Это значило пробуждение: главным образом, на это указывали внезапно появившиеся голова и мозг, которые стали активно намекать своему обладателю, что он, пройдоха, бомж и законченный алкоголик — ещё и законченный мудак, как это констатировал минуту назад близкий товарищ по духу. Внезапно подали признаки жизни отлёжанные руки, а также ноги, которые стали причиной сегодняшней саднящей раны на скулах. Почему, откуда в его квартире было столь много бутылок — останется загадкой на веки.       Одеяло откинулось как-то само, будто живое было. И нога, тоже, жившая своей жизнью, честное слово, сама ударила в живот ближайшему товарищу, что решил его закалить. Мозг, естественно, такой команды не посылал. Пожалуй, предложения, главным образом характеризующие утренний похмел — «Страдай, кори, бухай». Древняя технология, проверенная дедами и отцами, что передавалась из поколения в поколение как матерщина. Время было будто в замедленной съёмке: мысли неслись медленно, можно сказать, даже черепашьим ходом, но за это время вокруг проистекала секунда, не более. Он попытался почесать шею, однако!       — Как-и-ого на моих руках нар-иу-чники? — в пьяный слог пронёс свою мысль он до всех окружающих.       — А мы помним, дружище? — ответил Сеня, вытащив голову из-под завала: бутылки, верхняя одежда, даже кухонные принадлежности там были.       — И где есть кл-юч?       Ответа не последовало. Преимущественно потому, что на повторный вопрос не было принято отвечать, так как это показывало всю глупость вопрошающего: очередная дедовская мудрость.       Присмотревшись, стало понятно — то были необычные наручники! Нет, не в том плане, что они были куплены в ближайшем секс-шопе на Проспекте Мира, что стоял ещё неподалёку от огромной, действительно красивой мечети. Когда мимо неё проходили всякие зеваки, то их взгляд приковывался на минуту, а то и на две, к этим бирюзовым резным колоннам, к этим большим фрескам, к монструозности и величественности здания. Он тоже, бывало, пару раз заглядывался на неё, но не настолько долго, чтобы начать рассуждать о мировых религиях и способа влияния на умы жидомасонов и прочих нерусских, откровенно антипатриотично настроенных людей.       Чёрный, неотполированный металл резал руки. Это был действительно раритет, образца года, наверное, тысяча девятьсот восьмидесятого. Где ж они их вообще откопали? Что было вчера — вопрос открытый, интересный, важный, но, безусловно, бесполезный. Всё равно они сами на него не ответят, надо опять приходить к сторонней помощи. Это могло бы угнетать, но всё моментально как-то съехало на второй план, пока на руках звенели новые браслеты. Ногой попинав сборище бутылок, он кое-как встал.       Откуда-то из-под кровати донёсся загробный вой, вперемешку с львиным урчанием. Неужто они и кота напоили? Скорее упав, чем встав, на колени, он устало склонил бренную головушку вниз, как делал бы это на казни, смотря прямо палачу в глаза, затем переводя взгляд на кровавый топор, который уже успел отсечь пару десяток голов таких же, как и он. В тёмном, совершенно пыльном и грязном пространстве, помимо быстро пробежавшего таракана Васи, лежал ещё и один человек. Это был Тао, пропавший накануне вчерашней пьянки. Видимо, он накирялся первее всех, а т.к. он был китайцем, ему много не надо было.       — Ты-ты жив или ой?       Он что-то скорее пропел, чем ответил, высоким голоском на китайском языке. Благодаря встроенному в, прости Господи, мозг, передатчику, пьяница перевёл это как «Отпряньте, проклятые драконы прозрачного яда». Завет древних китайских мудрецов был для него чтим превыше всего на свете, поэтому, он действительно отпрял, как осенний лист, бывает, отпадает от машины под воздействием ураганного ветра и ливня, плавно стекая вниз, на грязный и мокрый тротуар.       В таком же, откровенно раздолбайском режиме, встав, он перешёл через спящего друга, аккуратно улегшегося на полу благодаря силе чудодейственного пинка, побрякал браслетами ради пущей красоты и побрёл далее, в ванную, по пути переступая множество таких же пьяных, откровенно никаких на вид и запах, тел.       Изрисованные стены неприличными словами всех мастей стали спутниками: новыми и старыми, со звёздочками и без, это было больше похоже на то, как археолог спускается в недра изрисованной углём пещеры; кровавые ритуалы, вперемешку с дикими оргиями и праздничными танцами смешивались в неприятном, до боли знакомом экстазе, пребывая в таком состоянии чуть больше бесконечности. Тяжело было сказать, прислали ли они однажды художника, чтобы нарисовать всё это в главном коридоре или изловчились сами, пребывая в безудержном пьяном угаре, было ясно одно: это здесь неспроста.       Наверное, в этих рисунках кроется какой-то тайный смысл, о вреде алкоголя и курения, (едкий, режущий глаза запах жжёного табака ударил в лицо, когда он осмелился зайти в туалет по природному зову) о том, что порой, бывает нужно остановиться в жизни, чтобы оглядеться назад и просмотреть весь тот путь, что ты проделал — как учёные оглядываются назад и смотрят на историю всего человечества, делая определённые выводы на радость мёртвым, давно, очень давно усопшим предкам в мамонтовых шкурах.       Сейчас это всё уже не имело смысла. Какой вообще смысл имел смысл — тоже неплохой вопрос. Но какой был смысл задавать вопрос про смысл смысла? Ну да, смысла нет. Стоп. Опять он пропал.       Стены, исписанные рунами, остались позади, туалет тоже, но теперь его ждало испытание по-важнее: попытаться осилить вытащить пару спящих тел из этой самой ванной, чтобы привести себя хоть в какое-то подобие порядка, чтобы затем привести в порядок всех остальных. Помнится, когда-то в школе он, не то по химии, не то по физике, проходил цепную реакцию: интересно, можно ли это назвать такой же реакцией, при условии того, что вместо тепла здесь выделяется отборный русский (и не только) мат? Как своеобразная валюта, сигнал социального контракта, как аналог тепловой энергии. Ведь мат тоже согревает душу, причём не только пьяного человека.       Будто хищник, спрятавшийся в камышах, он выцеливал своих жертв — мужчину и женщину, которые, на удивление, мирно сопели друг на дружке, не успев при этом совокупиться раз эдак двести. Присмотревшись, стало понятно, что это были муж и жена, которые ему давно знакомы — Сергей и Ульяна, им, в принципе, на вышеупомянутое совокупление было наплевать, они всего в жизни навидались, и теперь скрываются у него в квартире, дабы их не убили коллекторы местного банка. В какой-то мере, он им даже завидовал: вот так на халяву получить несколько живых мишеней... скажем, для него бы это обернулось неплохой проверкой нового дробовика, который он любезно... украл. Наконец, настал момент истины, но не славы: выдохнув крепким перегаром, от которого сам на некоторую долю секунды аж пошатнулся в сторону.       Под громогласное: «Ребята, какие же вы тяжёлые!», правда, в исполнении развязанного языка и конченной дикции после пьянки, это превратилось скорее в «Рбта-а-а-а-а! Как и е, вы же тяжё-ё-ё-ёл! ы или-или е?», нечто среднее между криком чайки и старым русским рэпом, внезапно супружеская пара проснулась. Как ни странно, их лица были спокойны, более того, они даже содействовали стараниям одного жалкого человечишки вытащить их. Быстрое понимание ситуации — адекватность и спокойствие проявлялись решительно во всём: они помнили, как улеглись в ванну, зачем именно они улеглись, как общались под шумные крики, доносившихся из других комнат, как уснули. Их не удивлял тот факт, что прямо сейчас их тела пытаются вытащить из ванной. Действительно, это же логично — мыться же кому-то надо? В конце концов, сегодня понедельник.       Бывают моменты в жизни, когда хочется что-нибудь сказать, но во избежание конфликта, порой даже межнационального, язык как-то сам останавливает свои движения и потуги, мирясь с новой реальностью и знаниями, которые были получены. Конечно, иногда заместо языка, то есть, слова, говорили делом, то есть, кулаками, но всё же было замечено — драться в рукопашной с неграми не самая посильная задача, особенно с бодуна. Всё-таки память — полезная штука, потому что Майк, чернокожий с Америки, действительно хороший человек, который поможет в случае чего, иногда просыпался как бы не с той ноги и целый день хаживал злой, как собака.       Такие моменты случались чаще, если в пьянках участвовала его скромная персона, впрочем, эти пробуждения не с той ноги после пьянок были характерны для всех, не только для Майка, что добавляло шарма утру: самый первый проснувшийся вполне мог разбудить другого лёгким пинком, а тот, в свою очередь проснувшись и встав, мог пнуть кого-нибудь другого, и так шло далее, далее и далее, вызывая цепную реакцию. Результат: отборная матерщина и драка, которая кончалась также быстро, как и начиналась.       Первой встала Ульяна, которая сразу же помогла выйти своему мужу. Они, вероятно, помогли бы бедняге залезть в ванну, но, уже имевшие опыт лицезрения таких вечеринок, у них была отработанная схема: разбудить всех, но в особенности, первыми пробудить Тао, что бренно мучался под кроватью. За ним необходимо было привести в чувства Куана, что обычно находился недалеко от кухни или на ней. Был шанс, конечно, что Куан уже проснулся, но вот шансов на то, что он в состоянии позаботиться сам о себе стремятся к нулю с такой же силой, как и корень из нуля. Их важность объяснялась просто: они были охранниками, хоть по их виду так и не скажешь — Тао был ростом в два метра, а Куан — ниже, ближе к росту своего работодателя, около метра шестидесяти пяти. Но оба владели огнестрельным оружием на мастерском уровне, а в рукопашной им не было равных. Порой, было странно видеть, как они вдвоём уделывали четырёх человек, пока их наниматель мирно доедал лапшу где-то сзади.       Как известно, понедельник имел право называться понедельником лишь потому, что он начинается не в субботу. Но даже так, любят этот день либо отпетые мазохисты, либо Свидетели Девятого дня, для которых первый день недели начинался с того, что они никуда не собирались, ведь работы у них не было, нет, и не будет. Никогда ничего хорошего не происходило в этот проклятый день. Так и сегодня: невесть откуда взявшиеся наручники, действительно важные дела, которые на увядшее состояние особо и не сделаешь...       Ледяная вода, шедшая с небольшим перебоем, лилась широкой струёй, за раз обливая всё тело алкоголика-бедняги. Он не снимал одежду, даже почти не намыливал себя, заранее зная обречённость данной идеи, с такой-то подвижностью рук. Тем не менее, немного шампуня попало на забитую «под тройку, по-пацански» голову. Долго задерживаться не стоило, вода не бесконечная, а в притоне он не один. Закрыв кран, ноги аккуратно переступили на тёплый пол. Оставалось понять, как снять с себя мокрую одежду, и если со штанами и трусами это не вызвало трудностей, то вот с футболкой пришлось попотеть...       Это была одна из его любимейших, в которой он пережил две пули в живот и несчётное количество махачей. И если бы любой другой адекватный человек выкинул бы к чертям собачьим этот символ страдания и боли, то ему она нравилась. Действительно нравилась: немного выцветшая, поношенная. В этом был собственный шарм, которого он не хотел лишаться. Она была настолько старой, настолько родной, что она уже стала второй кожей. И вот, он с громким хрустом, её вероломно порвал. На глазах навернулись слёзы.       — Р-реальност не та.       В коридор он вышел с голым торсом. В ванную уже стояла очередь: и первыми двумя были его охранники, их уже не смущала исписанность тела своего работодателя, лишь уставший от жизни взгляд. Понимающе кивнув, ноги побрели на кухню, сквозь горы сложенных бутылок на полу: стеклянных и пластиковых, из-под пива и чего покрепче. Оттуда доносился приятный носу запах, запах не табака, и не перегара, но тот запах, который бывает только дома. То, что сейчас окружало его не имело право называться домом, именно что притоном, не иначе. В памяти возникли яркие образы свежего утра в деревне у бабушки, но это было настолько давно, что запах скошенной травы и голубое небо над головой можно было запросто спутать со сном.       Ульяна готовила блинчики. Без начинки, просто блинчики, но и этого бы хватило, чтобы запитать голодный желудок, не видавший ничего, кроме спиртного, за последние дней эдак десять. Он сел на один из стульев, мрачно посмотрев в окно: за ним было вновь серое небо. Захотелось срочно выпить. Поэтому, чтобы хоть как-то заглушить непреодолимую тяготу к горячительному, он взял со стола сигареты, зажигалку, и вышел на балкон.       — Пок-кур-ю, — в пустоту сказал он.       Отсюда открывался отличный вид на идеальное место для самоубийства. Нескончаемый четырёхполосный двухъярусный проспект, вдоль которого стоят две гигахрущёвки: слева и справа. Градоначальника хотелось убить уже не первый год, жалко, что он всего лишь собака. Даже сукой не назовёшь...       Хорошая затяжка сигаретного дыма заполнила лёгкие. Едкий, он вырвался наружу, от него резало глаза. Какую дрянь они добавляют в них? Плевать. Главное — что успокаивает. Приятный ветерок обдувал лицо, остужая его. Сегодня предстоит тяжёлый день — как-никак, начало недели, все уважаемые люди вышли на работу, со всеми надо встретиться. Ребром встал вопрос — как ему выходить в мир, если он толком даже футболку надеть не может? Вот так, в неглиже и ломиться в двери уважаемых парковок, где обычно проходят все встречи? Возможно. Так или иначе, сейчас это было не важно. Гораздо важней было...       — Ваш завтрак готов, хозяин, — сказал Сергей, похлопав мощной рукой прямо по куполам на спине.       Чёрт. Мысль сбилась.       — Спс, скор-р-р-ро под-дойду.       Кивнув, страдалец вернулся назад на кухню. Вновь, он остался в гордом одиночестве, наедине с Городом, слившись с ним, ощущая каждый его закоулок, каждое ограбление, взлёт и падение (порой, в буквальном смысле). Рязанский проспект, на всём протяжении левого берега которого стояла одна-единственная гигахрущёвка, считался местом, скажем прямо, не самым благоприятным, где обитали такие, как он. Наркоманы, серийные убийцы, маньяки разного толка? Да пожалуйста, только этого хватало и во всей Москве. Но здесь можно было встретить и нелегальных торговцев деталями и имплантантами, часто краденными с военных баз, здесь можно было обрести пристанище любому отбросу общества — тебя не спросят, зачем ты появился тут. Бывало, появлялись даже зверолюди, правда, он не был уверен, были ли они реальны, или же являлись продуктом его богатого воображения после употребления уже известных химических веществ.       ...было снять с себя наручники и разобраться с Ульрихом. Он давно стал той ещё проблемой, вечно с шилом в заднице, суёт свой нос, куда не надо... Мучал лишь один вопрос: как именно от него избавиться? Руки в крови пока что марать совершенно не хотелось...       Тебе было когда-нибудь страшно? Ну, так, чтобы без тошного притворства, как любовница имитирует сильный оргазм? По-настоящему, у тебя было что-нибудь настоящее? Не считая отходняка. Ха. Когда выходишь на улицу, и видишь эту убогую реальность, как планируешь эмигрировать? В Израиль, Германию, Швейцарию, США, да, но на деле хватает лишь на билеты до Белоруссии. Там такие же панельки стоят, вокруг ничего не менялось уже столетия, что скажешь? Ничего, ты идёшь дальше работать, чтобы получить последнюю копейку.       ...этот подонок, видите ли, с наркотой он не хочет возиться! А чем тогда зарабатывать на жизнь, идиот? Видел ли он курс валют в последнее время, или сколько платят за полторы ставки? Да ничего он не видел, пиздабол...       Все, кого ты знал — уже мертвы. Осталась лишь горстка новых знакомых, чья судьба уже предопределена. Твои действия правильны, но почему же они ведут к смертям? Тяжко хоронить людей, но навык приобретается скоро: пуля в голове, пуля в сердце, передоз алкоголем, передоз чем покрепче... Кажется, число перевалило за два десятка. Кровь на руках не смыть, потому что из крана который год уже идёт ржавая вода. В ней большая концентрация двадцать шестого элемента, феррума, который окисляется кислородом. Раковина, ванная и туалет имеют ржавые подтёки, скорее напоминающие стекающую кровь, ведь она красная из-за того, что в ней есть двадцать шестой элемент, за названием...       ...он не суётся в районы, типа этого! Сам живёт где-то на Воробьёвых Горах, отстроив себе на ворованные деньги небольшой особнячок. Ничего, взорвём, благо, для нас, «отбросов общества», вернее, «отбросов ненормального общества», достать нужные материалы легко.       В детстве ты говорил маме, что хочешь быть космонавтом, а не отпетым алкоголиком. Вы жили в панельке, но другой, старой, которую построили в Империи Несбывшихся Грёз, Самой, Сука, Социалистической России, улыбка натягивается на лицо, как маска, чтобы не замечать ничего, кроме этого мягкого материала, чтобы успокоить какой-то остаток мозга. Прошло больше половины века, но вместо изменений их просто соединили вместе ржавыми скрепами, назвали это реновацией, и оставили людей гнить дальше в их тёмных, покрашенных в осыпавшийся тёмно-зелёный цвет, отстойниках, на болоте не тронь тину — она и вонять не будет...       В небытие ушла уже целая пачка сигарет. Он прикуривал новую дотлевающей старой, выкидывая её затем с балкона куда-то вниз. Там не было тротуара, не было зелёной зоны, не было дороги, там вообще ничего не было, чёрная бездна, пустота, ведущая к неминуемой погибели, как в Средневековье корабли находили на рифы. Мысли шли как-то сами собой, обычно не радужные, серые и чернушные, постоянно возникали очень уж пошлые и омерзительные шуточки, по поводу чьих-то смертей, неудач и самоубийств. Обычно от них хотелось потереть в глупой усмешке ладошки, как муха, нашедшая гниющую стаю.       Сзади постучались. Обернувшись, стало ясно, что пора. Тао и Куан уже стояли в своих выходных костюмах. Итак, первая остановка — непримечательный особняк в Воробьёвых Горах.

II

      Да, поехал он прямо так — в неглиже, что называется, наскоро нацепив спортивные штаны, берцы, шапку... да больше и ничего. Футболку или куртку тут хрен оденешь, так что придётся шататься по морозу с голым торсом, надеясь, что пневмония минует его, так как ближайшие доступные больницы закрыли либо на карантин, либо на ремонт, закрыли их лет шесть назад уже, наверное. Единственное место, где ему, человеку с невыразительным социальным статусом, можно было подлечиться, — неназванная платная детская поликлиника на Фрунзенской, чуть поодаль от Москва-Реки, где за некоторые суммы можно было сделать рентген, небольшой осмотр, в случае чего, но, правда, не выше этого. Совсем недавно её отжали.       Главное, чем мозг руководствовался в перестрелках — если таковые были — укрытиями. Нужно было как можно скорее защитить себя, не словить пулю. За всю свою никчёмную жизнь его бренное тело было подстрелено всего лишь пять раз — два в живот, одна в ногу, одна в руку, и ещё одна в лёгкое. Четыре из пяти прошли навылет, кроме той, что была в ноге — её удалось вытащить не сразу, так как это была зима, такая же мокрая и неприветливая, как сейчас, абсолютно не присущая России, и он с ней пролежал больше суток, отчего позже пошло нагноение. Он прихрамывает до сих пор. Отсюда и вышел урок, что в такое время года нельзя ни в коем случае раниться. Если в тебя стреляют — лучше уж подставляй голову, так будет меньше страданий. Когда ему при свете керосиновой лампы где-то в поле под Москвой «лечили» ногу, он кричал и плакал, от боли и невыносимости обстановки. После этого пришлось ещё лечить и рассудок.       Когда в тебя стреляют летом, тебе легче перенести это потому, что на улице достаточно жарко, чтобы нигде не укрываться. Нет холодов, ты не простудишься, как показало ранение в живот, твоя собственная кровь и пот смешиваются в гротескный коктейль, из тех, что пьют богачи где-то в высотках в Сити. Ты теряешь уйму тепла, и в холодную погоду достаточно легко получить воспаление... чего угодно. Летом меньше людей находятся в спячке, и легче найти подпольного доктора, который тебя подлатает как надо. В конце концов, летом начинает темнеть только после восьми.       Сейчас был уже час дня — свинцовые тучи и не собирались изрыгать снег, медленно планируя на одних и тех же высотах, как американские бомбардировщики, становилось заметно меньше света, и совсем скоро, этот Город погрузится во мрак; сейчас они проезжали по мосту третьего яруса ТТК, где-то внизу вяло текла невыразительная жёлтая речушка сквозь куски льда, пересыхавшая летом, отчего у жителей возникали постоянные проблемы с водой, виднелись уходящие в небо инопланетные столбы-монументы человеческого невежества, грязное, пыльное стекло которых отражало душу каждого жившего в них, где-то позади осталась та самая клиника, из которой приходили вести, не вызывающие ничего, кроме жалости — то пожар, то увольнения...       Тонированные окна старались скрыть мрачную, невыразительную картину реальности, но получалось у них это плохо. Машины гудели, создавая ужасный, но привычный гвалт, полгода назад на этом же месте сбили какую-то сошедшую с ума девчушку, осмелевшую настолько, чтобы выйти прямо в центр на одну из самых загруженных дорог в живом Городе, да-да, живом, не мёртвым — потому что только живой может гнить с таким невыносимым воплем. Вспомнился один летний день из детства, когда он выходил из мрачного подъезда, наблюдая агонию выпавшего из окна человека, чудом выжившего на некоторые мгновения — неудачная попытка суицида. Картина встала перед глазами — кровь, жирным слоем размазанная по горячему, треснувшему асфальту, открытый перелом os tibia, и ясный, трезвый взгляд человека, понявшего цену собственной ошибки. Это была ярость и неизмеримая печаль, смешанная с чудовищной болью.       Пришлось попотеть, чтобы не замарать новые, вчера купленные, белые кроссовки. Надев наушники и включив музыку, он просто побрёл дальше. На жизнь нельзя смотреть с привкусом горечи — по-крайней мере, когда ты один.       Резкий съезд, повороты и набор скорости никак не отвлекали его от рутинного занятия: ручных художеств. Чёрно-белые детальные зарисовки были разными: лица случайных людей, воспоминания, здания, шоссе и проспекты, абстрактные, всегда своевременные миры, содержащие едкую и острую сатиру на современное, стильное, сильное и успешное государство победивших и побледневших. Где-то рядом, вместе с автомобилем, трясся и пистолет, ждавший своего часа. Ничего, этот гадёныш поплатится за всё, за что только может — кому, если не ему платить?       Длинные ряды умерших деревьев, умерших людей, памятников былого величия, постаментов несбывшихся мечт, большое здание, старик-МГУ, возвышавшийся над молодняком с неприкрытым раздутым самомнением и язвительностью, гнетущее ощущение дедовщины, горький взгляд на засыпанные сугробами аллеи. Машина остановилась. На той стороне дороги, за шестиметровым зелёным забором, виднелась макушка здания, возле калитки и ворот стояло в сумме четыре охранника. Аккуратно отложив в сторону чертёж, он взял пистолет, и, кивнув телохранителям, вальяжно вышел из авто.       Улица залилась безудержным хохотом, звуками стрельбы, яркими вспышками, как на праздниках. Открыв ворота, они завалились внутрь, метко стреляя в каждого. Когда с наружной охраной было покончено, стало возможным перевести дух, но всего на минуту. Не стоило задерживать свой визит — некультурно. Большое здание с несколькими крыльями по бокам, колоннами и куполообразной крышей по середине, из кирпичных труб шёл небольшой дымок. Главный вход украшала дорожка, плавно шедшая сквозь высокие туи. Они прошли по ней, иногда поглаживая мягкую платикладию. Поднявшись по небольшим ступенькам с резными периллами из кованного железа, он одним ловким рывком выломил лакированную дубовую дверь с ноги:       — Сюрприз, сука!       Дальше была только беспорядочная стрельба во всё живое, что только было внутри. Вместе с трио внутрь ворвался ледяной воздух, притягивая людей к себе и сковывая, прерывая жизнь каждого. Пули рикошетили от мраморных стен, алая кровь заливала ковры багрового тона с золотыми узорами, трещали стёкла и дорогие китайские вазы, ножом вскрывались тела и внутренности дорогих пуховиков и кожаных пуфиков; парочка хрустальных люстр падали прямо на головы особенно плотно укомплектованных смельчаков, хрустели кости и мололся дом, как говядина в мясорубке, горели люди и души до тла, не оставляя после себя праха — пироман смотрел на всё это с упоением.       Дверь содрогнулась под очередным страшным ударом ноги. Внутри было всё то же убранство, но только выглядело всё в несколько раз дороже.       — Я беру реванш!       Влетев внутрь, он двумя выстрелами положил последних секьюрити, в кабинете остались лишь четверо человек. Тао и Куан встали позади него, когда как без пяти минут художник уже стоял, склонившись над испуганным телом Ульриха. Ледяной металл ствола соединился с тёплой плотью и длинными волосами.       — П-п-послушай, если это из-за той доли, то выплачу я её тебе, клянусь! Клянусь своей матерью! Можешь прямо щас взять, прошу, только не убивай! — на ходу выпалил бедняга, стараясь выкупить своё никчёмное существование. — О-о-они лежат в сейфе, клянусь, там! Хочешь — бери, бери, код — девять-три-три-один, прошу, не убивай!       Сейчас их было трое: он, его пистолет и Ульрих.       — Как ты там говорил?.. Ах да: «Каждый получает то, что он заслуживает», так вот ты, ты, пидор с большой дороги, получаешь заслуженный тобой свинцовый паёк! — брызжа слюной прокричал алкоголик. — Не тому дорогу перешёл, не тот проспект вышел, дорогой мой, не тот... — прошипел он.       Финальная вспышка, всё было кончено. Не будет больше никаких мешающих делу мух.       — Мальчики, возьмите вон те сумки и возьмите всё, что лежит в сейфе. Думаю, здесь мы закончили.       Когда они вышли на улицу, уже стемнело, с неба жирными хлопьями повалил снег. Люди шныряли из стороны в сторону, слышался вой сирен, машина стояла неприметно и обыденно. Тяжёлые, хрустящие и звенящие сумки положили в багажник. Сев в авто, они поехали прочь отсюда. Поскорей и подальше.       — Теперь в Одинцово.

III

      Среди немаленького преступного сообщества Москвы он не был известной личностью, но достаточно часто мелькающим, чтобы иметь право высказывать свой голос, так как помогал большому количеству лиц не только обустроиться в неприветливом Городе, но и залечь на дно, убить надоедливого, мешающего человечка, убрать свидетелей... в общем, спектр услуг был широк, а совести не осталось ещё в двадцать третьем, когда с треском провалилось следствие по Седому — живому и поныне, крайне авторитетному, но уже пожилому, смотрящему. Тогда выжило двое из десяти свидетелей, и оба отказались от собственных показаний, а позже и вовсе были найдены повешенными в собственных квартирах. Как и остальные. Чтобы знали, против кого нельзя идти.       Закон каменных джунглей действовал сильней, чем когда-либо именно в такие, трудные для страны времена. Правда, подобный образ жизни вёлся уже не одно столетие — но и когда страна наша видела хорошие перемены?..       Такие сходняки проводились редко, и сейчас что-то крайне взбудоражило всё сообщество, но заранее было известно, что главная тема, которую будут мусолить часа два, с использованием отборной фени, не является очень недавно принятым законом о новых методах проведения следствия, так как, опять же, с двадцать третьего всё поменялось столь сильно, что люди уже и забыли, что такое «полиция», будто её и не существовало, что только играло на руку структурам охраны общественного порядка, именно поэтому на собрании были прокуроры, замминистров, и прочие высокопоставленные чины МВД, что не могло не вызвать улыбку на лице.       Кутузовский проспект, который они только что миновали, несколько раз разразился мощным сигналом правительственных мигалок, следовавших по тому же направлению, но только на своей, выделенной неравнодушным государством, полосе. Когда-то здесь была река, хороший, чистый еловый лес — ничего из этого не осталось: реку осушили и в том месте провели нечто, предназначение чего он не смог установить до сих пор, лес вырубили и продали Китаю, а на месте построили убогие коттеджи вперемешку с панельными шестнадцатиэтажками, всё утопало в неоне, который прекращался лишь по преодолению Одинцова, дальше, когда ты уезжаешь в дебри Московской Области, ближе к Можайску, Звенигороду, там даже местами остался вышеупомянутый лесной массив, но дышать всё также совершенно невозможно из-за невообразимой концентрации газов.       Качество дорожного покрытия было очень хорошим. После проулков, дорог Москвы, ТТК и Воробьёвых Гор — это просто идеал, лучше не будет и не может быть, воплощение настоящего богатства и власти; по бокам дороги в асфальт были вмонтированы небольшие светильники, из-за чего поездке придавался особый колорит, постоянно, то тут, то там, в соседних автомобилях узнавались знакомые лица по Коллективу, они дружно обменивались кивками, не без улыбки, и ехали дальше. В этом было что-то, что описать трудно, на грани плохого с хорошим.       Их путь окончился около большого особняка, на парковке возле которого стояло много дорогих машин, а также куча до зубов вооружённой охраны, экипированной по последнему слову науки. Сумки решено было оставить в багажнике, равно как и эскизы, они вышли из седана, как если бы их приветствовала не свора отпетых уголовников, а приличное высшее общество, что-то около Кремля, возможно, хотя, по слухам, там тоже не отличались особым этикетом (равно как и гостеприимством, единственный отдел, регулярно принимающий новых людей — Лубянка). Неспеша, стараясь не выдавать вообще никаких эмоций, они зашли внутрь, решив сразу идти в сторону зала на втором этаже — богато, но выдержанно украшенного большого помещения, ровные, телесные цвета, плиты из кожи на стенах, еловый паркет и везде дуб, дуб, дуб. В общем и целом, было приятно смотреть и находиться, не то, что кабинет покойного!       Встретили его со смешком и улыбкой. Вид был тот ещё. Вспотевший, на половину голый, местами с пятнами крови, причём не своей, лысый череп придавал остроты подбородку, делал длинным нос и ярче брови, создавая выразительный узор глаз, чей карий цвет становился скорее агрессивно-бурым. Каждый считал своим долгом пошутить про наручники, мол, что, только с зоны откинулся? И улыбочка такая немного придурковатая. В момент все те улыбчивые кивки лиц, встреченных в дороге, стали скорее дополнением к желанию убить кого-нибудь. Остальные-то были в хороших, дорогих костюмах тёмного или песочного цвета, и волосы были либо немного отращены, либо красиво уложены, а руки, руки! Совершенно гладкие и мягкие, как у младенца, совершенно не его, красные, задубевшие. Часы пробили восемь часов вечера, и началось то, ради чего сюда, собственно, все и приехали. Собрание Коллектива.       Когда все присели и наступила зловещая, пугающая тишина, в центр зала, на импровизированную сцену, вышел высокий, в меру упитанный человек. «Шок», так его звали в народе, за его чрезвычайную хладнокровность и экстравагантную совесть. Все замерли с горьким предвкушением отвратительной новости, потому что обычно на сцену выходил Седой. В очередной раз, он оправдал свою кличку.       — Тянуть не буду, господа, — начал он с ровным, спокойным, неординарным голосом. — Причина, по которой я всех вас здесь собрал вам уже ясна и без меня. Седого застрелили, в его же доме. Кто — пока выясняем.       Никто и слова не пикнул, приросши к креслам.       — Братвы голодной что-то расплодилось! Надо бы порядок навести на улицах. Мокрухи идут одна за другой...       И как-то неприятно покосился на него. Он не оставил это без внимания.       — Позвольте спросить, чего Вы это меня так взглядом сверлите?       — Дмитрий, мне поступила сводка, что Вы сегодня Ульриха убили...       Все ринулись смотреть на его место. И правда — кресло пустовало.       — ...мысли, как Вы понимаете, вполне логичные. Кто знает...       — Беспредел. Вы на меня мокруху в доме Седого решили скинуть?       — Что ж, как я сказал, пока что ведётся расследование.       Среди присутствующих вдруг пошёл неясный шёпот и, приглушённо, оживлённая дискуссия.       — Расследование, детективы, блять!.. А не охуели ли Вы, тарщ смотрящий? Может, это Вы его и замочили, а мне предъяву кидаете?       — Ты за языком следи, и не гавкай, — чуть повысив тон, ответил Шок. — Ты никто и звать тебя никак, чтобы что-то возражать. Сиди на своём месте и слушай дальше, что говорить буду.       «Нет уж, слушать твои ебучие россказни я не буду, гнойник ты ходячий».       Он демонстративно побрякал браслетами, после чего резко встал и ушёл прочь из зала, подозвав телохранителей. Уже вместе, они быстро начали спускаться по лестнице вниз — всю дорогу от него шла отборная матерщина, как же это, где это видано! Ни с того, ни с сего — предъява на ровном месте, и ведь ещё оперирует фактами, жук, фактами какими оперирует! Да, убил, но это не твоего ума дело, ты, Буратино крашеный, у него свои счёты с этим, как бы сказал народ, фуфелом, были, и не тебе, уж точно не тебе, решать, какими именно методами мне разрешать эти дела.       Всё это он говорил вслух. Шок смирно и спокойно стоял на своей сцене, смотря на уходящего и матерящегося Дмитрия. Еле заметно кивнув охранникам, те куда-то удалились, а на их место пришли новые. Собрание продолжалось.

IV

      Снег на улице перестал идти, а сквозь тучи начал пробиваться лунный свет; отвратительно пахло, как если бы солярку решили поджечь, предварительно вылив её на человеческое тело. Машина неслась на полной скорости по свободной платной обходной трассе, хотя по её состоянию можно было сказать, что она скорее окольная, а не обходная. Практически все лампы выгорели, асфальт был весь в ямах, да и откуда-то справа появился огромный лесной массив... впрочем, сейчас это его не волновало. В голове боролись две стихии: прости, Господи, творческая, и его натура, его естество. Первая занималась тем, что руки зарисовывали сегодняшнее собрание, достаточно подробно, с основными чертами лиц, присутствовавших там. Вторая же негодовала про себя. Какой же всё-таки этот Шок...       Они сзади.       ...       В зеркале заднего вида показались две яркие фигуры, стремительно их догонявших. Сомнений в заказчике не оставалось, но на это не оставалось времени подумать. Откинув блокнот, он достал пистолет, после чего скомандовал:       — Тао, уходи левее, Куан, доставай ствол! Щас покажем этим недоумкам, что бывает, когда разеваешь рот не на тех людей.       Он быстро прокрутил ручку, максимально открыв окно. Фигуры остались на своих полосах, но это ничего не значило. Если начинаешь что-то говорить — говори до конца, и по твоим словам и действиям будут судить соответственно. Выжидать чего-то не было смысла, потому, прицелившись в колёса, он открыл огонь, а следом за ним — и Куан.       Со стороны силуэтов в ту же секунду последовал ответ, и на седан обрушился целый град пуль. Его пистолет не переставал стрелять ни на секунду, терять было нечего, тут либо ты — либо тебя, так что он только и успевал что перезарядиться. Вспышки следовали за вспышками, но цели и итоги были неясны и туманны, как небо над перестрелкой на высоких скоростях. На мгновение возникло...       Ты когда-нибудь боялся? По-настоящему, было ли у тебя что-нибудь настоящее, помимо похмелья? Было, это заметно по помятому виду и постоянному боевому оскалу, которыми блещут все жители Нашей Необъятной. Все чего-нибудь боятся, но мы все боимся чего-то одного, чего даже выразить нельзя толком, зато можно отлично почувствовать, и в такой чувственной изоляции мы больше трёхсот лет. Это выражается в нашей резкой архитектуре, следовавшей из крайности в крайность, наших намерениях, нашим стилем жизни.       Задумайся, когда ты в последний раз говорил кому-то что-то приятное от чистого сердца? А тебе? Когда ты в этом признавался? Ты мечтаешь, думаешь, планируешь, пока светит тусклый свет лампы, а с твоей карты утекают последние копейки за оплату комуналки. Ты учишься? Ты работаешь? От чистого сердца. А когда ты в этом признавался?       ...эта пуля была особенной, он заметил её настолько поздно, насколько мог, даже не успел удариться головой в попытках спрятаться. Был звук хлюпающей плоти, были какие-то неясные мысли на протяжении нескольких секунд, а потом он даже и не смог осознать, что вокруг него — темнота. Его вообще больше не было.       Ответы на все вопросы лежат там, где ты их не ждёшь. И это плохо.