Пускай, если Злобин при дурных обстоятельствах погибнет, он в гробу перевернётся, но ни одна живая душа не узнает. Не узнает, как его было способно заволакивать душащее, приятной дрожью, ощущение желаннее любой смерти рыжей дряни. И он знал, что должен был убить Бокова, чтобы предотвратить исток этих чувств или их жалкого, омерзительно грязного подобия. Знал, что, кроме как убить или быть убитым, другого не было дано.

Тиканье часов смолкло, сменяясь на треск выстрелов. Он не был приверженцем Бога, но мысль о ее одиночестве заставила пустить в чужую грудь ровно три пули.