Чужие голоса в его радио-эфире он слышал редко — и только тогда, когда они рвались в крики агонии и отчаяния, когда каждая нота чужой боли заставляла его напрячься. Но голос ведущего проникал в него иначе: тихо, почти незаметно, словно прошептанный только ему. Для него это был не эфир, а личный разговор, будто сейчас они сидят за одним столиком в знакомом баре. Между ними не существовало расстояния, и ни одна чужая душа не смела нарушить эту связь… по крайней мере, до того момента.