В груди у Чонгука трещит. Рушится всё — с грохотом, не с хныканьем. И грань, которая так судорожно берегла его от злых глаз прошлого, расщепляется под невыносимым давлением окончательного решения. А злые глаза, сверкающие в темноте, ждали, когда смогут заглянуть в его, чтобы больше Чонгук никогда не отделался от чувства: прошлое всё же определило его.