Местные меня не любили. Ради матери моей терпели только. Не похож я был на мать: кожа белая, как у Северянина, а глаза золотистые. Только волосы мамины. Кудри буйные. Чёрные. Их я всегда ленточкой перехватывал, в пучок завязывая или в хвостик, чтобы в глаза не лезли. Да и имя у меня по местным меркам совсем уж странное было. Здесь были Бураны, Снеги, Хвои, Ели. А я был Вулем. Что это значило никому доподлинно известно не было. Только Колдунье. Но, когда я её спрашивал, она только улыбалась хитро

Не знаю, сколько ещё времени Бездна отвела для тебя. И сколько времени Судьба отмерила мне, глупому Богу, замкнувшемуся на единственном человеке во Вселенной, который может меня уничтожить, сломать, буквально раздавить. Одним словом. Одной слезинкой. Одной мыслью. Я не знаю, сколько времени нам отмерила жизнь, не знаю, есть ли у меня ещё силы надеяться. Но я стараюсь.

Романтиков доныне не осталось, Графа «романтик» - это не почёт. Сейчас модна культурная отсталость, Сейчас на дурачков идёт расчёт.

Просто день был и правда херовый, прямо с утра как-то ничего не задалось: и под утро какой-то классный сосед сверху начал двигать хренову тумбочку довоенной эпохи, и Геля кроватью скрипел громко, с бока на бок переворачиваясь, и член как-то с утра не подрочился, потому что в душ очередь таких же херовых онанистов. Потом на меня свалился учебник по гистологии, набив твёрдым корешком нихеровую такую шишку, да и вообще, день явно не заладился.

Вен после секса откатывается на другую сторону кровати и курит дорогущие сигары, название которых я не могу запомнить, откидывает мокрые волосы со лба и, пошло усмехаясь, говорит: «Детка, ты супер. Теперь пойди и сделай мне Макиато». А Он после секса встаёт и, закурив Мальборо, плетётся разводить мне чай из дешёвого пакетика.