«Конечно, не виновата», — отвечал глазами. Ему хотелось, чтобы она скорее ушла, ушла прямо сейчас, и больше бы он ее никогда не встретил, но он продолжал смотреть… зачем-то… Тонкое и чуть усталое Ее лицо опять подняло в нем волну трепещущего восхищения.

«Та, что с тобой рядом была — Это твой сон, грех, это не я.» «У него конвульсивно сжалось сердце: в ней не было ничего примечательного, кроме идиотской, отчаянной смелости, почему же тогда ему так приятно на нее смотреть… Это все эта нежная розовость, девичья невидная красота» «Не то похоть, не то влюбленность. Ему просто хотелось быть рядом с ней каждую минуту ― и если бы только это… Ему хотелось раздеть ее и до одурения, до изнеможения целовать в голые плечи…»

Их сына звали Тобиас...

Я часами смотрю на выцветший снимок, на лица тех, кого нет на этой земле: я хочу понять. Ведь никто же не хотел умирать, правда? Никто и не думал о смерти. Так за что же, за что у мира отняли этих ребят? За что положили в могилу тех, кто был полон жизни?

Один Детский дом. Три ребенка. Мир гниет, а мы не замечаем. "Вы знаете, во время ходьбы очень хорошо мечтается. Мне нравилось мечтать, идя по маленькому городу, в котором я жил. Я знал в нем все: вывески, отколотую от домов штукатурку, витрины магазинов. Особенно мне нравились витрины, я твердо был уверен, что вижу в них что-то волшебное и таинственное, то, что взрослые считают чем-то обыкновенным. Моя мама любила рассказывать сказки, потому я с самого детства любил выдумывать."