Драко вынужден залечь на дно, Гарри видит его насквозь, и это даже не полный масштаб катастрофы.

Каждый раз, просыпаясь в кольце горяченных рук, Северус думает, что все это невыносимо неправильно, но каждый раз позорно сдается, бросается в спасительное, такое отчаянно необходимое тепло. Он понимает, что слишком привык к тому, что боль отступает, а ее место занимают умиротворение и покой. А еще, глубоко в душе он понимает, что привык вовсе не к отсутствию боли, а к присутствию этой девушки в своей жизни. И это слишком страшно, чтобы признаваться себе в этом. Пока еще слишком страшно.

Доктора Соро Ио знает уже несколько лет и уважает его больше чем кого-либо на этой прогнившей планете, поэтому она говорит: «О'кей», хватает первую попавшуюся майку, натягивает поверх нее комбинезон, в кармане которого брякают ключи от ховербайка, захлопывает дверь и сбегает по лестнице, перепрыгивая с каждым шагом через несколько неспешно ползущих ступенек. Она еще не знает, что предстоящая встреча в Лаборатории Нейроавиации навсегда изменит ее саму и судьбу мира.

Маленькая черная лиса, выбиваясь из последних сил, свернула в узкий проулок. Это было ошибкой: буквально в нескольких метрах впереди проход загораживала глухая кирпичная стена. Сердце, до этого яростно колотившее в грудную клетку, на секунду замерло – тупик. А потом едва не взорвалось искрящимся фейерверком надежды: почти неразличимый в своей черной мантии на фоне чернильной темноты, укутывающей улицу, задумавшись, стоял человек. Почему-то кажущийся таким родным, таким…

Слизеринский стол пустовал, но я упорно продолжал занимать свое привычное место, трусливо убеждая себя, что все еще может быть, как прежде. Это было настолько абсурдно-откровенной ложью, что иногда у меня даже получалось в нее верить. Но потом я вспоминал взгляд матери в день, когда отца под конвоем увезли в Азкабан, и тогда отравленной стрелой мое сердце пронзало осознание, что ничего уже не будет прежним.