Вдруг появилась зарисовка, но фанфиком ей не стать

Первый стежок ложится до тошноты криво. Хирургическая игла, всегда служившая ей верным продолжением пальцев, с какого-то перепуга выскальзывает из рук и со звоном падает на металлический поднос. Звук бьет по натянутым нервам хлестче пощечины. Для того чтобы заставить себя сделать второй стежок, Сёко приходится отвернуться от операционного стола и приложиться к пухлой бутылке виски из старого, покрытого пылью подарочного набора, который она берегла для «особого случая». Кажется, конец света и вскрытие лучшего друга — достаточно веский повод. Обжигающая жидкость прокатывается по горлу, но не приносит ни капли вожделенного онемения. Она не плачет. Честно-пречестно! Ни единой слезинки. И ее совершенно не трясет. А то, что она сейчас едва не пришивает к этому стылому, обескровленному мясу собственный палец — так это просто освещение в морге такое, резкое, слепящее, выжигающее сетчатку. И вообще, она просто чертовски, невыносимо устала. Она не спала нормально с тех пор, как Сибуя превратилась в братскую могилу, а сейчас стрелки часов и вовсе потеряли всякий смысл. Снаружи, за толстыми стенами укрытия, раздается глухой, сейсмический грохот — отголоски битвы монстров, решающих судьбу мира. Пол под ногами вибрирует, и Сёко вздрагивает, всаживая иглу на три сантиметра выше идеальной линии среза, оставленной Разрубанием Сукуны. Из искусанных в кровь губ случайно, на одних рефлексах, рвется тупое: «Извини». Слово повисает в звенящей тишине холодильной камеры, и Сёко замирает, чувствуя, как внутри всё стягивает ледяным узлом. Да раньше ей бы в голову не пришло перед ним извиняться! Ни за кривые швы, ни за едкие слова, ни за выкуренные в окно его кабинета сигареты. «— Сёко, ты чуть не оставила меня без бровей!» — возмущенный, донельзя драматичный голос Сатору звучит в ее голове так ясно, словно он сидит прямо здесь, на краю металлического стола, болтая длинными ногами в своих дурацких круглых очках. «— Это были бы исключительно твои проблемы, придурок», — привычно отзывается память. Она моргает до рези в глазах, отгоняя фантом. Перед ней лишь два куска плоти, которые еще недавно были Сильнейшим Магом Современности. Безупречный Сатору Годжо, разделенный надвое. «— Сёко! Глянь, что я тебе принес?!» — он вваливается в ее лабораторию, сияющий, как начищенный пятак, размахивая потрепанной книгой. «— Это медицинский справочник по нейрохирургии, Сатору. У меня такой уже есть». «— Такого у тебя точно нет!» — он хитро скалится, стягивая очки на кончик носа. «— И чем же он, позволь спросить, отличается?» «— Тем, что он краденый, Сёко. Исключительный эксклюзив!» «— Бля, Годжо! Тебе делать нечего?» «— А ты сначала спроси, у кого краденый!» «— И у кого же?!» — она тогда закатила глаза, но уголки губ уже предательски дрогнули в улыбке. «— У твоего папаши!» «— …Годжо… Я тебя убью. А потом воскрешу и убью еще раз. Но вообще-то… я тебя люблю, идиот». Воспоминания бьют под дых сильнее любой проклятой техники. Уродливые, толстые стежки суровой нити стягивают бледную, остывшую кожу, пока Обратная Проклятая Техника Сёко отчаянно сращивает мертвые ткани, соединяя разорванные сосуды и нервные окончания. Ее энергия струится сквозь пальцы, вливаясь в бездонную пустоту его тела. А рядом, прямо в воздухе операционной, какие-то неизвестные ниндзя в инвизе безжалостно режут самый едкий в мире лук. Глаза щиплет так, что дышать больно. Сёко яростно шмыгает носом. Если она сейчас поймает этих гребаных невидимых ниндзя, то «человеческая многоножка» мгновенно перестанет быть больной кинофантазией и станет их объективной реальностью. Она пришьет их друг к другу без всякой анестезии. Иэйри Сёко двадцать девять лет. Из них почти половину она провела по локоть в чужой крови. И сейчас она сшивает разрубленное пополам тело человека, который, пожалуй, оставался единственным якорем, напоминавшим о том, что когда-то у нее была нормальная юность. Были друзья. Был смех под цветущей сакурой, были украденные справочники и дурацкие споры. Сугуру ушел первым. Теперь ушел Сатору. Она осталась одна — вечная провожающая на пероне, где поезда идут только в один конец. Она шьет и шьет, механически протыкая плоть, и думает о том, что больше не вывозит. Эта тяжесть ломает ей позвоночник. Но кто, если не она? Зачем, за что вообще эту грязь должна делать именно она?! Почему из всей их троицы выжила та, чья единственная способность — латать последствия чужих ошибок? Она, на полном серьезе, собственными руками превращает мертвое тело своего самого старого друга в мясной костюм. В пустую оболочку, манекен, который через несколько минут наденет на себя его чертов, отчаявшийся ученик, чтобы броситься в ту же мясорубку. Они оскверняют его покой. Они превращают его в оружие даже после смерти. Оккоцу Юта ждет за дверью, готовый на шесть минут уподобиться тому ублюдочному Кендзяку. А Сёко прокладывает ему путь, стежок за стежком. Иэйри тихо, надрывно всхлипывает, роняя голову на грудь. Пальцы в медицинских перчатках, скользких от крови Годжо, судорожно сжимают иглодержатель. Ее воля — она бы прямо сейчас зашила себе глаза. Наглухо. Лишь бы больше никогда, ничего этого не видеть. Не видеть этого изувеченного мира, не видеть мертвых лиц тех, кого любила. Вот только это так не работает. Она делает глубокий, судорожный вдох, пахнущий спиртом и железом. Окутывает руки сиянием Обратной Техники и делает следующий стежок.