Нёвилетт смотрит на голубую чешую на пальцах и недолго молчит. Ему страшно; он не знает, когда закончится дождь, и переживает о залитых полях и вышедших за берега реках. В этих дождях, разбитой брусчатке, мутной воде в фонтане Люсин и испуганных детях виноват по его мнению только он, и юдексу никак не удается понять, почему люди по словам Ризли его не боятся; почему они не хотят его изгнания, смерти, не хотят, чтобы юдекс сам предстал перед судом; он никогда не желал, чтобы его народ боялся.

Предательски сильно все-таки хочется сказать что-то вроде «ты мне очень дорога» и «я тебя тоже люблю». Еще, наверное, «пожалуйста, береги себя» или «эта война — совсем не наша», и «я боюсь, что больше никогда не увижу тебя после этой ночи, поэтому должен сказать сейчас», и хочется признаться, что сражаться он готов лишь за нее и ради нее, что единственная теплота, что есть в его жизни — это она, но в горле все-таки встает комом, и Леви быстро понимает, что у всего этого — один глупый смысл.

Все чувства, что она испытывает к ведьме — это невыносимая жажда и постоянно пересохшее горло, это — непреодолимое влечение, комком застрявшее прямо за грудиной, и никогда еще Лилит не чувствовала себя такой грязной. Должно быть, это и есть то самое ее ведьминское проклятье — рано или поздно сдаваться и терять голову из-за подобной ей, и Клоторн страшно, что никогда это не пропадет.

После того, как Луз возвращается домой, уничтожив после себя единственный проход в свой мир, все, что у Эмити остается — это старый поцарапанный планшет, на котором вот-вот закончится зарядка.

Кастаспелла слишком юна для того, чтобы разбираться в людях, слишком легка для того, чтобы ждать беды из-за каждого угла, и поэтому доверяет каждой, что добра к ней. А еще эта девчонка, конечно же, до жути бедовая — этого не отнять, — но причина кроется лишь в том, что она никогда не была кому-то действительно нужна, и наставница понимает ее. Лайт Спиннер сама такой была.