Пять историй о том, как Илья Розанов защищает своего мужа. От первой драки на льду до словесной дуэли с журналистом — он доказывает: трогать Шейна Холландера можно только через его труп. И Один раз защита от Шейна.

— Погодите-погодите, Розанов выкатился на центр! — завопил первый комментатор, наконец справившись с изумлением. — Что он опять удумал? Он… он подпевает! На русском!. Или во время перерыва игры Бостон/Монреаль включили песню нервов-вклочья.

— Ну и вечер. —выдохнул Шейн — Ты не пожалел? — поинтересовался его муж. — Нет. Они правда смешные. Но про этих двоих... ты прав. Там что-то есть. — Я всегда прав. — Не всегда. — Всегда, когда двое делают вид, что ничего нет, а на самом деле всё есть. Антон ворвался в гримёрку: — Ты охренел?! Они могли заметить! — Никто не докажет. — Арсений притянул его к себе. — Это просто игра.

— Илья, спасибо, что согласился, — начал Дудь, когда камера моргнула красным глазком. — Я знаю, что ты не очень любишь интервью. И тем более не очень любишь говорить о себе. Розанов чуть заметно усмехнулся, поправил воротник темно-синей рубашки. Он был немного напряжен — это читалось в том, как его пальцы на мгновение коснулись золотого обручального кольца на шее, висящего на тонкой цепочке рядом с распятием. — Я люблю говорить о хоккее. О себе — нет.

Он научился различать градус опасности по звуку открываемой бутылки. «Столичная» — плохо, но терпимо. Отец пил ее медленно, смакуя, и к полуночи просто засыпал в кресле. «Русский стандарт» — хуже. Эту он пил быстро, почти не закусывая, и тогда начинались разговоры. А была еще «Перцовка». Ее отец пил только в самые черные дни. Тогда он вообще не разговаривал. Илья ненавидел «Перцовку». Она пахла не просто водкой — она пахла страхом, липким и сладким, как мамины валерьянки. Или: детство Ильи.