У Чимина с собой тысяча долларов, парочка проституток и человек в багажнике. А Чонгук только вышел из тюрьмы и не совсем понял, как в багажнике оказался.

«Страсть к саморазрушению — именно она нетвёрдой рукой толкает на первую сигарету, выкуренную в тесном кругу в заплёванном подъезде, когда вдыхаешь „правильно”, так, чтобы получилось». Всё, что когда-то завяло, всегда вновь зацветает — считает Чонгук. Чимин же выдыхает дым в сырой воздух, думая: «Всё, что цветёт, неизбежно увянет».

Он невообразимо ярким пятном выделялся среди серых красок этого вечера. Своей вычурностью, своим поведением, своей улыбкой он влёк и отталкивал, и даже простые прохожие чувствовали это, не смея вставать на пути. Безумие Чона не так морозило кровь соперникам, как его плавная походка, которой он тебя запутывал, манил, виртуозно играясь с тобой. Грация. Изящество. Смех и улыбка. Вежливость. Но обман. А, как говорит бабушка Чимина, все слова, сказанные до «но», не имеют никакого значения.

— Мне скоро двадцать девять, и это кошмар. Это пустота и серость, бесконечные подъемы рано утром, горы побитой посуды из-за гребаного срыва. Я очень плохо засыпаю, но если и сплю долго, все равно не чувствую себя полным энергии. Я обычный среднестатистический человек, никогда не выделялся: во всем средний или ниже. Ты знаешь, что я чувствую, когда просыпаюсь утром? Ничего. Ни страсти, ни искры, ни веры, ни тепла. Абсолютно ничего.