девочка на фотке смотрит строго.
на футболке Гарри и сова.
«мама добралась уже до бога?»
Киев. лето. два ноль двадцать два.
бант одной рукой вплетает в косы.
ей четыре. кругом голова.
«думава, что это залят осы!»
Харьков. лето. два ноль двадцать два.
он проснулся в госпитале рано.
вместо ног лишь страшные слова.
«я хочу быть Месси с Криштиану!»
Мариуполь. два ноль двадцать два.
хулиган. гроза начальной школы.
на лице два грубых толстых шва.
«мамку бил и мучил дядька голый»
Буча. лето. два ноль двадцать два.
сотни тех, кто больше не ответит,
тысячи убитых детских грез.
взрослые несломленные дети.
взрослые потоки горьких слез.
© Кисычев
Читать далее
Блог (35)
Улыбаюсь, а сердце плачет
в одинокие вечера.
Я люблю тебя.
Это значит —
я желаю тебе добра.
Это значит, моя отрада,
слов не надо и встреч не надо,
и не надо моей печали,
и не надо моей тревоги,
и не надо, чтобы в дороге
мы рассветы с тобой встречали.
Вот и старость вдали маячит,
и о многом забыть пора…
Я люблю тебя.
Это значит —
я желаю тебе добра.
Значит, как мне тебя покинуть,
как мне память из сердца вынуть,
как не греть твоих рук озябших,
непосильную ношу взявших?
Кто же скажет, моя отрада,
что нам надо,
а что не надо,
посоветует, как же быть?
Нам никто об этом не скажет,
и никто пути не укажет,
и никто узла не развяжет…
Кто сказал, что легко любить?
© Вероника Тушнова
Читать далее
Я спокоен, я иду своей дорогой.
Не пою, что завтра будет веселей.
Я – суровый,
я – суровый,
я - суровый.
Улыбаешься в ответ:
а я – сирень.
Застываю рядом с мраморной колонной,
Удивляюсь, почему не убежал.
Я – холодный,
я – холодный,
я – холодный.
Улыбаешься в ответ:
а я – пожар.
Я считаю перебранку бесполезной,
Все в порядке, пусть любовь повременит!
Я – железный.
Я – железный.
Я – железный!
Улыбаешься в ответ:
а я – магнит.
© Роберт Рождественский
Читать далее
Вершит народ дела свои, пройдохи ищут славы,
Пророки врут, поэты пьют, богатства копит знать,
Стоит над миром год Змеи, все злобны, как удавы,
И каждый хочет сам в угоду году гадом стать!..
А я в портовом кабаке сижу и губы в табаке,
И две монеты в кулаке, а в голове - шансон;
А в нем - мой крах, мой странный край,
Туманный путь в желанный рай,
Тот путь, который мной пока еще не обретен...
О, дай мне, Господи, ступить на этот путь!
Когда-нибудь, когда-нибудь, когда-нибудь.
Я, как и вы, друзья мои, устал глазеть на драки,
И вид оскаленных клыков нервирует меня.
Пройдет над миром год Змеи, начнется год Собаки,
И снова цепи, снова лай, и войны, и грызня.
Чего так злобен род людской?
Да это просто год такой!..
Но, как ни мучаю себя, но, как себя ни злю,
За что, я не могу понять,
Вы все так любите меня?
И, не могу понять, за что
Я всех вас так люблю?
Дай Бог в пути мне добрым словом помянуть
Кого-нибудь, кого-нибудь, кого-нибудь!..
Вот я же вам не сын, не пасынок,
И даже не приемыш,
Да все никак не соберусь расстаться с кабаком.
И в год Собаки я - щенок,
А в год Змеи - змееныш,
И научился не искать участия ни в ком.
Затих шансон, певец умолк,
И ты, гарсон, не верь мне в долг.
Уходят все, и мне уйти не лучше ль от беды?
Сквозь плач и вой, галдеж и звон,
По боли войн, по воле волн,
По жизни вдоль, по миру вдаль
Ведут мои следы.
О, дай мне, Господи, достичь, окончив путь,
Чего-нибудь, чего-нибудь, чего-нибудь!..
© Михаил Щербаков, 1982
Читать далее
Качнулся лист сырого клена,
И тихо лес зашелестел.
Душа живет иным законом,
Обратным всем законам тел.
В ней нет земного тяготенья
И страха перед полной тьмой,
Ей все потери – возвращенья
Издалека к себе самой.
О, эти тихие возвраты…
Листы летят, в глазах рябя -
И все обрывы, все утраты
Есть обретение себя.
© Зинаида Миркина
Читать далее
...Я прощаюсь со всем, чем когда-то я был
И что я презирал, ненавидел, любил.
Начинается новая жизнь для меня,
И прощаюсь я с кожей вчерашнего дня.
Больше я от себя не желаю вестей
И прощаюсь с собою до мозга костей,
И уже наконец над собою стою,
Отделяю постылую душу мою,
В пустоте оставляю себя самого,
Равнодушно смотрю на себя - на него.
Здравствуй, здравствуй, моя ледяная броня,
Здравствуй, хлеб без меня и вино без меня,
Сновидения ночи и бабочки дня,
Здравствуй, всё без меня и вы все без меня!
Я читаю страницы неписаных книг,
Слышу круглого яблока круглый язык,
Слышу белого облака белую речь,
Но ни слова для вас не умею сберечь,
Потому что сосудом скудельным я был.
И не знаю, зачем сам себя я разбил.
Больше сферы подвижной в руке не держу
И ни слова без слова я вам не скажу.
А когда-то во мне находили слова
Люди, рыбы и камни, листва и трава.
© А.Тарковский
Читать далее
Ребенок сказал: “Что такое трава?” - и принес мне полные
горсти травы,
Что мог я ответить ребенку? Я знаю не больше его, что такое
трава.
Может быть, это флаг моих чувств, сотканный из зеленой
материи - цвета надежды.
Или, может быть, это платочек от бога,
Надушенный, нарочно брошенный нам на память, в подарок,
Где-нибудь в уголке есть и метка, чтобы, увидя, мы могли
сказать чей?
Или, может быть, трава и сама есть ребенок, взращенный
младенец зелени.
А может быть, это иероглиф, вечно один и тот же,
И, может быть, он означает: “Произрастая везде, где придется,
Среди чернокожих и белых людей,
И канука, и токахо, и конгрессмена, и негра я принимаю
одинаково, всем им даю одно”.
А теперь она кажется мне прекрасными нестрижеными волосами
могил.
Кудрявые травы, я буду ласково гладить вас,
Может быть, вы растете из груди каких-нибудь юношей,
Может быть, если бы я знал их, я любил бы их,
Может быть, вы растете из старцев или из младенцев, только
что оторванных от материнского чрева,
Может быть, вы и есть материнское лоно.
Эта трава так темна, она не могла взрасти из седых материнских
голов,
Она темнее, чем бесцветные бороды старцев,
Она темна и не могла возникнуть из бледно-розовых уст.
О, я вдруг увидал: это все языки, и эта трава говорит,
Значит, не зря вырастает она из человеческих уст.
Я хотел бы передать ее невнятную речь об умерших юношах
и девушках,
А также о стариках, и старухах, и о младенцах, только что
оторванных от матерей.
Что, по-вашему, сталось со стариками и юношами?
И во что обратились теперь дети и женщины?
Они живы, и им хорошо,
И малейший росток есть свидетельство, что смерти на деле нет,
А если она и была, она вела за собою жизнь, она не подстерегает
жизнь, чтобы ее прекратить.
Она гибнет сама, едва лишь появится жизнь.
Все идет вперед и вперед, ничто не погибает.
Умереть - это вовсе не то, что ты думал, но лучше.
©Уолт Уитмен
Читать далее
Мне – пляшущей под мцхетскою луной,
мне — плачущей любою мышцей в теле,
мне — ставшей тенью, слабою длиной,
не умещенной в храм Свети-Цховели,
мне — обнаженной ниткой, серебра
продернутой в твою иглу, Тбилиси,
мне — жившей под звездою, до утра,
озябшей до крови в твоей теплице,
мне — не умевшей засыпать в ночах,
безумьем растлевающей знакомых,
имеющей зрачок коня в очах,
отпрянувшей от снов, как от загонов,
мне — в час зари поющей на мосту:
"Прости нам, утро, прегрешенья наши.
Обугленных желудков нищету
позолоти своим подарком, хаши",
мне — скачущей наискосок и вспять
в бессоннице, в ее дурной потехе, -
о господи, как мне хотелось спать
в глубокой, словно колыбель, постели.
Спать — засыпая. Просыпаясь — спать.
Спать — медленно, как пригублять напиток.
О, спать и сон посасывать, как сласть,
пролив слюною сладости избыток.
Проснуться поздно, глаз не открывать,
чтоб дальше искушать себя секретом
погоды, осеняющей кровать
пока еще не принятым приветом.
Мозг слеп, словно остывшая звезда.
Пульс тих, как сок в непробужденном древе.
И — снова спать! Спать долго. Спать всегда.
Спать замкнуто, как в материнском чреве.
© Белла Ахмадулина
Читать далее
Не надо даже уезжать в деревню.
Смотри и наслаждайся, если зряч:
Как молча раздеваются деревья
Под спудом нераспутанных задач.
Их подгоняют северные ветры,
Корит отягощенная земля.
И по-девичьи звонко плачут вербы,
И по-мужски вздыхают тополя.
Брожу вокруг, вдыхая испаренья
Перебродившей с августа смолы.
Смотрю, как раздеваются деревья,
Как стынут сотнепалые стволы.
Я осенью пишу не на бумаге,
Не сопрягаю рифмы в голове.
Мне песни сами в грудь вонзают шпаги,
Сокрытые до холода в листве.
И я уже не покидаю город,
К аллеям обнаженным прикипев.
И как листва цепляется за ворот,
В мелодию вонзается припев.
Но даже обращенные в отребье,
Все так же благородны и смелы, -
Смотри, как раздеваются деревья,
Запутываясь кольцами в узлы.
Природа возвращается на круги,
Свой опыт многотрудный завершив.
И мы к ветвям протягиваем руки
В соединеньи тела и души.
Мы принимаем эти перемены,
Но ближе к затиханию стиха
Тебе охота плакать звонкой вербой,
А мне по-тополиному вздыхать.
Уже седые высохшие кисти
Царапают густую акварель.
Так под ногами умирают листья,
Так в октябре кончается апрель.
© Константин Арбенин, Зимовье зверей
Читать далее
а потом случается нечто из ряда вон
и прежними вещи уже не останутся нет
человек становится облаком небом он
навсегда живой превращается в память в свет
это с ним происходит вечность а город пуст
многолюден но пуст что тут скажешь когда беда
что тут можешь вымолвить выразить кроме чувств
и любое слово произносится навсегда
© Кусимов Рахман
Читать далее
...А когда затихают, наконец, города,
умостившись в ладонях своих площадей,
в полусонной ночи возникает звезда
и глядит неотрывно на планету людей,
и тогда собираются звуки земли -
от шуршанья корней - до дрожанья цветов,
от шептанья волны на прибрежной мели -
до молчанья не сказанных вовремя слов,
собираются звуки разбитых сердец,
боль непонятых мольб, стоны сладостных мук,
и шипенье металла, который кузнец
превращает в булат, отпуская во тьму.
барабаны дождя, флейты тихой слезы,
и последнее «Ах!» новогодних шаров,
легкий треск пролетевшей куда-то грозы,
да протяжное пенье акынов-ветров,
звуки царственных рыб, что волнуют пруды,
и хлопки парусов кругосветных лодей,
собираются звуки - и летят до звезды,
что глядит неотрывно на планету людей...
...В небеса путь далек. Наступает рассвет,
Восходящее солнце сжигает мосты,
И уж нет той звезды. Да и был только след,
угадавший сюда с неземной высоты,
и, неясно волнуют иные миры,
по вселенной блуждает негромкий клубок,
от весенней листвы - до осенней коры,
от звучания слов - до биения строк...
©Л.Сергеев
Читать далее
Разве тебя не удивляет
мудрое несовершенство
старательно подготовленная случайность
не поражает ли тебя
неустанное сердце
одиночество которое ни о чем не просит и ничего не обещает
муравей что может перенести
желтую серёжку вербы и подснежник
любовь что приходит без нашего ведома
зелёный малахит что окрашивает воздух
взгляд с неожиданной стороны
капля молока что на темном фоне становится голубой
слезы вроде отдельные и всегда общие
вера которая старше самых старых понятий о Боге
тревожность добра
забота деревьев
дружелюбие животных
сомнение принятое с доверием
глухонемая радость
правда наконец подлинная и не порезанная на кусочки
можешь ли ты перестать писать
чтобы начать читать?
©Twardowski Jan в переводе Л.Бондаревского
Читать далее
* * *
С пулей в сердце
я живу на свете.
Мне еще нескоро умереть.
Снег идет.
Светло.
Играют дети.
Можно плакать,
можно песни петь.
Только петь и плакать я не буду.
В городе живем мы, не в лесу.
Ничего, как есть, не позабуду.
Все, что знаю, в сердце пронесу.
Спрашивает снежная, сквозная,
светлая казанская зима:
– Как ты будешь жить?
– Сама не знаю.
– Выживешь?
– Не знаю и сама.
– Как же ты не умерла от пули?
– От конца уже невдалеке
я осталась жить,
не потому ли,
что в далеком камском городке,
там, где полночи светлы от снега,
где лихой мороз берет свое,
начинает говорить и бегать
счастье и бессмертие мое.
– Как же ты не умерла от пули,
выдержала огненный свинец?
– Я осталась жить,
не потому ли,
что, когда увидела конец,
частыми, горячими толчками
сердце мне успело подсказать,
что смогу когда-нибудь стихами
о таком страданье рассказать.
– Как же ты не умерла от пули?
Как тебя удар не подкосил?
– Я осталась жить,
не потому ли,
что, когда совсем не стало сил,
увидала
с дальних полустанков,
из забитых снегом тупиков:
за горами
движущихся танков,
за лесами
вскинутых штыков
занялся,
забрезжил
день победы,
землю осенил своим крылом.
Сквозь свои
и сквозь чужие беды
в этот день пошла я напролом.
© Маргарита Алигер
Читать далее
Смысл жизни младше жизни
лет на тридцать - тридцать пять.
Полагается полжизни
ничего не понимать.
А потом понять так много
за каких-нибудь полдня,
что понадобится Богу
вечность – выслушать меня.
© Вера Павлова
Милый Майкл, ты так светел; но безумие заразно,
Не щадит и тех немногих, что казались так мудры,
Ты велик, но редкий сможет удержаться от соблазна
Бросить радостный булыжник в начинателя игры.
Очень скоро твое слово ничего не будет весить;
Так, боюсь, бывает с каждой из прижизненных икон,
Ты ведь не перекричишь их; и тебя уже лет десять
Как должно не быть на свете.
Неприятно, но закон.
Что такое бог в отставке? Всех давно уже распяли.
Все разъехались по небу, разошлись на горний зов;
Очень страшно не дождаться той одной фанатской пули,
Рокового передоза, неисправных тормозов.
Это все, что нужно людям, чтоб сказали «аллилуйя!»,
Чтоб раскаялись, прозрели и зажгли бы алтари.
Чтоб толпа сказала – «Майкл, вот теперь тебя люблю я»,
Чтобы мир шептался скорбно о тебе недели три;
Милый Майкл, это участь всех, кто Богом поцелован,
Золотой венец пиара, шапка первой полосы.
А пока ты жив – ты жертва, пожилой печальный клоун:
Тыкать пальцами, кривиться, морщить глупые носы.
Ну, ходи в очках да космах, при своих сердечных спазмах;
Каково быть старой куклой? Дети делаются злей
И с какого-то момента поднимают – только на смех;
Время закругляться, Майкл, человек и мавзолей.
Это, знаешь ли, последний и решающий экзамен;
Лакмус; тест на профпригодность;
главный одиночный бой.
У тебя еще есть время что-то сделать с тормозами.
И тогда я буду первой, кто заплачет над тобой.
©В.Полозкова
Читать далее
Анна, Анна, милый друг, бледнокожая годива, я играл с тобой в игру, ты, конечно, победила. Я, оставшийся ни с чем, горько плакал у подъезда, сколько суетных ночей одинокий должен бездарь приходить теперь сюда и бессменно ждать чего-то? Анна, на дворе среда, приближается суббота.
Анна, Анна, милый друг, уезжаю. Уезжаю! Завтра встану поутру и на первом же трамвае... Разумеется, все ложь, я уеду в катафалке. Анна, ты ко мне придёшь?
Захвати с собой фиалки, чтобы бросить их на гроб вместе с северной землею, жаль, что с шеи серебро обратилось вдруг змеею и вонзило жало в плоть после долгого затишья. Здесь уютно и тепло, может, присоединишься?
Говоришь: «пока никак», говоришь: «еще не время», а в петлице пиджака вянет стебель хризантемы, что вложила ты сама, на прощанье сжав мне пальцы, говоришь: «смерть, шах и мат, я сумела отыграться»!
Твое слово – смех и грех, не глупи, моя родная. В этой дьявольской игре победивших не бывает.
© Владимир Листомиров.
Читать далее
Если нам нельзя
войну называть войной,
значит, связи разорваны,
нет теперь ни одной,
сдохла вся семантика.
Раз начавши ломать,
нужно двигаться до конца,
полумеры — для полудурка, а не бойца.
Для чтеца
золотого фантика.
Нужно просто смириться,
выпустить все слова,
все, что мы называли раньше,
переназвать.
Наблюдать, как птенец-глагол
верещит и ластится.
Смерть отныне и навсегда
буду звать вьюном.
Стыд — котенком, ракету — цаплей,
а страх — вином.
Позвоночник — лестницей.
Там, где цапля клюнула в бок,
прорастет вьюнок.
У цветка его белое платьице, как мешок —
без манжет и вытачек.
Сколько помню себя,
вьюн растет на моем крыльце,
обвивает лестницу,
лестница вся в пыльце.
Ждет, когда я выскочу.
©Дана Сидерос
Читать далее
Мне страшно не вернуться к чудоцветам,
Твоим глазам живого изваянья.
Мне страшно вспоминать перед рассветом,
Как на щеке цвело твое дыханье.
Мне горько, что безлиственным скелетом,
Засохший ствол, истлею в ожиданьи,
Неутоленным и неотогретым
Похоронив червивое страданье.
И если ты мой клад, заклятый роком,
Мой тяжкий крест, которого не сдвину,
И если я лишь пес, бегущий рядом, —
Не отбирай добытого по крохам
И дай мне замести твою стремнину
Своим самозабвенным листопадом.
©Ф.Г. Лорка, перевод А. Гелескула.
Читать далее
они говорили: "Война",
я говорил - нет, спасибо.
Они требовали как следует любить Родину,
да если они - Родина, то я - иностранец.
©Sui Generis, «Сумасшедшие сапоги»
Что такое на меня напало?
Жалость к самому себе и страх,
будто вьюга внутрь меня попала
и свистит в расшатанных костях.
Снег, а под ногами — уголечки
жгут, как босоногого мальца,
и вокруг меня ни огонечка,
ни крыльца, ни двери, ни лица.
Зряшно — закричать, заплакать — зряшно:
не услышат небо и земля.
Страшно не того, что стало страшно,
а того, что жалко мне себя.
Мало ли душа наунижалась,
чтоб еще унизиться сейчас!
Не чужая жалость, — саможалость —
вот что унизительно для нас.
Нагадала мне одна гадалка
много слез, но сдерживал я их,
и себя мне не бывало жалко —
уходила жалость на других.
Как же я упал до послабленья?
Мой повинный лоб отяжелел.
Допустил себя до преступленья:
сам себя сегодня пожалел.
И себе я говорю: «Ты что же?
За такие жалобы ответь.
Лучше пожалел бы тех ничтожеств,
кто умеют лишь себя жалеть.
Пожалеть себя всегда приятно.
Всех послушать — каждый чуть не свят.
Пожалей траву, когда примята.
Не жалей себя, когда ты смят.
Скомканный, как будто рубль-калека,
сам ты смялся — только и всего.
Смять ничто не может человека,
кроме человека самого.
При ожоге только зубы стисни —
радуйся, что нежно обожгло.
Лишь не хлебанувший тяжкой жизни
плачется, что слишком тяжело.
Что на свете есть еще позорней,
чем, себя жалея, преуспеть
и, входя туристом в лепрозорий,
собственные насморки воспеть?
Все победы — пирровы победы,
и на свете нет других побед.
Пожалел себя — не лезь в поэты.
Скидки запросивший — не поэт.
Все твои мученья — только малость,
если вся в крови земная ось.
Может, слишком дешево давалось
все, что и далось, и удалось?
За непрокаженность, неуродство
доплати — хоть сломанным хребтом.
Все, что слишком дешево дается,
встанет слишком дорого потом.
©Е. Евтушенко
Читать далее
