Шуршание ветра за окном убаюкивает, укачивает, хотя вой в ушах не проходит, не исчезает, как будто только усиливается с накатывающей усталостью. Под рёбрами всё ещё покалывает холод, но во сне на это уже и сильно то наплевать. Сон отходит в пять утра. Так рано! Белов бы и рад ещё поспать, уже теплее, гораздо теплее, да вот только в его бедро что-то уверенно упирается, а дыхание на шее подозрительно горячее.

Глебу было противно от самого себя. Он ревновал своего учителя к своей же матери. Скользкая ревность и гнев бесили его, но ни на грамм не уменьшались, с каждым следующим днём увеличивая его боль. Романенко, ты — последний идиот в этом мире, раз считаешь, что за этим противным человеком стоит обращаться с особой нежностью, не так, как твоя собственная мать. Ты презираешь её за то, как она любит твоего учителя, как она злит и издевается над ним, получая от этого эстетический и физический кайф.