Каждый раз, когда он брал Спрайзена в руки, они начинали невольно трястись, перед глазами начинало плыть, а на душу нахлёстывали давние упреки. Каждый раз, когда он стоял у арены, по голове били мигрени, а тихие слова срывались на крик. Он уже не помнил, как в руках держать установку, ведь каждый раз, когда он пытался сыграть, он снова упрекал себя: “Как я мог поднять руку на Вальта?”. Плечо иногда ныло, напоминая о том дне. Сколько же бед можно было избежать?

Никто не знает, о чём думал человек покончивший с собой. Мало кто поймет содержимое.

"... И я пойду с улыбкой в увечье..."