— Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь, Чонгук, — холодные руки Тэхёна обжигали даже в самый тёплый месяц календаря. Чонгук любил его руки, любил, когда эти руки к нему так прикасаются, но он никогда не мог сказать об этом вслух, не мог озвучить даже самому себе. — И я давно свыкся с этим, — касаться, касаться, смотря прямо в глаза и тяжело дышать рядом с ним, — но, чёрт возьми, я не могу допустить, чтобы это случилось с нами.

Детская любовь казалась безумной ошибкой. Неправильной и, возможно, ошибочно ложной, что, растворившись под гнётом взросления, больше никогда не вспомнится вновь. Люди твердят, что «это пройдёт», но почему-то у Тэхёна до сих пор ничего не проходит. Детская любовь, наивная, несмышлёная, была последним глотком воздуха в мире, где в последнее время стало катастрофически трудно дышать. «Но это пройдёт», — говорили они, а затем разбивались на части. И Тэхён тоже разбился.

Я не мог оторваться от него. Он был самым светлым человеком во вселенной, но он упрямо отказывался верить в это. Я готов был всё время целовать его руки, лишь бы они никогда больше не причиняли себе боль. Он прятался в недрах своих противоречий, притворяясь сильным. Но его выдавали глаза. Его глаза были подобны галактике. Я видел и чувствовал его боль, словно она была моей. И я не знаю, что может быть сильнее человеческого сердца, которое разбивается снова и снова, но всё ещё продолжает жить.