В закрытых веках, словно выжженные на фотопленке, отпечатывались фрагменты чужого тела. Чужих рук. Психика устроила Чимину изнурительную, замкнутую на самой себе ловушку: пока обычные люди прокручивали в голове дневные обиды или незаконченные споры, он часами препарировал память, вспоминая изгиб фаланг и то, как падал свет на бледную кожу чужого запястья.

Юнги не спал в лакированном гробу и не умел оборачиваться летучей мышью — эти сказки, рождённые суеверным страхом девятнадцатого века, вызывали у его отца лишь усталую усмешку. В реальности вековая кровь текла по венам их семьи иначе. Они не были бессмертными; они рождались, взрослели и старели в своём особом, замедленном темпе. Их век был длиннее, но плата за него оставалась неизменной — вечная изоляция от тех, чьи сердца бились в три раза быстрее.

Красная нить судьбы может натянуться до предела, запутаться в страшный узел или замереть в холостых петлях одиночества на целые века. Но пока в круговороте тысячи жизней остается хотя бы один нерушимый маяк, Юнги будет возвращаться шаг за шагом к той единственной улыбке, ради которой стоило соглашаться на этот бесконечный бег.

Для зажатого в рамки юридических приличий Чимина собственная ориентация — это самый охраняемый секрет. Боясь сделать хоть один неверный шаг в консервативном Сеуле, он обрекает себя на абсолютное одиночество. Пытаясь спасти друга от тактильного голода, Чонгук дарит ему приватный визит танцора из клуба, который умеет раскрепощать за очень хорошие деньги.

Ненависть — это просто нереализованное желание обладать тем, что тебе запрещено.