Которую неделю мучаюсь от боли в суставах и читаю "дом в котором". Клички реальные хах.

Аптечкой её прозвали за сумку. В ней всегда находилось что-нибудь нужное — чтобы оттянуть, отсрочить, обмануть могильник. Терминатором — за бойню в средней группе и протез. Тогда не помогло ничего: ни могильник, ни врачи из Наружности. Девочку не спасли. Может быть, Аптечка появилась позже — как попытка искупить. А может, Дом просто не любит, когда долги остаются неоплаченными. Терминатор была завсегдатаем кофейника. Сидела с кем придётся: с фазанами, с крысами, с теми, кто случайно оказался рядом и не успел уйти. Никто не помнил, когда она появилась. Никто не знал, кто дал ей первое имя. Имен у неё было много — плохих, злых, привычных. Для большинства она была слишком: слишком громкой, слишком выматывающей, слишком живой. После разговоров с ней хотелось лечь и не вставать. Казалось, Аптечка брала плату за своё общество — неосознанно, но безвозвратно. Гадание на картах стоило ещё дороже. Одиночество она переносила хуже всего. Наверное, поэтому так цеплялась за людей. Она пахла Наружностью. Дом не принимал её уже несколько лет — словно не мог решить, в какой коридор её определить и кем назвать на этой неделе. Тоска, с которой она ковыляла по этажам, была не измеримой. Одноногая — на протезе или хромающая на живую ногу, — она жила с болью в суставах, как с чем-то обязательным. Издалека её можно было принять за бандерлога, но это была ошибка. Она к ним не относилась. Она вообще ни к кому не относилась. В противном случае её относили обратно. Терминатор была одним из призраков Дома. Когда Дом в очередной раз отрекался от неё, темноволосая жалась под лестницами, в углах, в щелях между стенами — будто надеялась слиться с ними, если уж не получилось слиться с людьми. Я наблюдал за ней ненамеренно: взгляд сам находил шумную девушку в кое-как застёгнутой алой рубашке и с чёрным каялом под глазами. Она была как кровь Дома — живая, тёплая, слишком настоящая. Выплёскивалась за края, пачкала, раздражала. Терминатор никогда не просила жалости. Но когда она сидела под лестницей, и карие глаза пустели, Дом становился тише. И это скверное чувство — жалость — приходило само, без спроса, как приходит всё настоящее.