Это все-таки нечто вроде драббла в жанре ориджинал, но вдохновилась я молитвой Гретхен из «Фауста». Конкретно пока слушала это в музыкальном формате от Горшенева, поэтому их тоже закреплю, без них не пришла бы моя муза-истеричка (Мы с ней в абьюзивных отношениях, судя по всему) «Душа требовала иного. В ней томилось столько дум, столько черноты и отчаяния, что недалеко тем мыслям было сгнить в ворохе таких же остальных, подобно прелым листьям. Их надобно было излить, и излить искренне»

«Были еще голоса, мелькали силуэты — но они все закружились в одном вихре, смешались с сыростью прелых листьев на асфальте, горечью табака на прокушенной от боли губе, запахом крови и чувством, что душа вот-вот отделится от тела. Это был тотальный пиздец.» *** Несчастные балумаши, несчастные горшефисы, стекло, долги, расправа и, короче говоря, ничего хорошего... Только полет моей больной фантазии.

Оля с Мишкой просто валяются и нежатся в кровати. Но в какой-то момент Ольга просит рассказать о каждом его шраме. Конечно, Миша согласился. И все мы знаем, что за каждым шрамом нашего неугомонного Мишутки прячется какая-то история...

Но она просто была не в силах отвести прикованного взгляда от безвольного и давно остывшего мертвого тела Миши. Нет, не от знаменитого рок-музыканта, не от бывшего возлюбленного, не от старого знакомого и не от какого-либо еще человека, а именно просто Миши. Того, который знал, что это рано или поздно произойдёт. Который всегда был до безумия, до боли искренен, и который точно так же, как и Анфиска, не успел высказать всего, что годами томилось внутри — все те слова, что теснились в мыслях.

При ещё тусклом, отбрасываемом свете от костра Уильямс смутно могла видеть то, что пишет. Карандаш был уже сточен почти под ноль. Но она упорно выводила плавные линии под записью сегодняшнего дня, и под ее легкой рукой эти линии складывались в красивый набросок, силуэт симпатичной кудрявой спящей девочки-подростка. Пару секунд поразмышляв, подписала под рисунком короткое и ясное: "Кудряшка. Сберегу."