Эпитафия.

Сейчас об этом легче говорить, но я как-то не могу до сих пор донести до самой себя мысль, что уже двадцать один день с нами нет папы, мужа, деда. Он был один из тех, кто держал рубеж между пеклом Чернобыля и ничего не знающими жителями посёлка энергетиков в четырёх километрах от станции. Так получилось, что Звезду Смерти нам всем довелось видеть или ощущать вблизи себя. Мне было девять. Мне было не страшно. У меня же большой сильный папа. Он силач, таскает штангу, бегает кроссы. Он умный. Учит языки, разбирается в технике. Он человек долга, в конце концов. Он в восьмом классе разгуливал по городку из глубинки в клешах и гавайской рубахе - кто тронет лабуха из ресторана! Зато все битлаки и стоунзы его! Он до упора спорил с мамой, кто кого выбрал. Так и не договорились. А после папа стал уменьшаться. После - это после острой лучевой болезни. Та вспышка жрала его изнутри почти сорок лет без малого. И вот - рак, четвёртая степень. Смерть от тромбоэмболии. Двадцать один день. Давайте я не буду про себя. Меня тоже подъедает, хоть и не так сильно. Этому можно сопротивляться. С этим можно жить. Можно почти забыть. Он ушёл так, чтобы не изводить никого медленным обречённым паллиативом. Он оставил нам такие документы, что теперь мы можем не париться вопросом, как выжить. Государство всё же умеет платить героям. Он не поскупился на образование и воспитание внука. Парень полностью самостоятелен и копирует поведение деда в мелочах. Внучек сейчас одержим покупкой классной электрогитары и всех нужных примочек. Он до упора писал стихи. Он до упора любил нас всех. И ушёл молча и быстро. "Капитаны пустошей" будут завершены, потому что теперь я понимаю все эти проекции лучше. Работа идёт. Меня взяли на курсы писателей в качестве со-ведущего и разогревающего элемента. Идёт легко. Текст проминается и формируется. Похоже, на той стороне творятся важные дела, раз потребовался ценный специалист по Светлой Стороне Силы. В утешение - я всё же христианской заточки и фишку секу. Только сейчас и ещё какое-то неведомое время придётся отчаянно скучать. Не, уже не реветь. Это же временно. Мы, живые - лучшая память об ушедших. Не люблю я кладбища, уж простите. Они только сохраняют память о временной оболочке. А вот живые - да, они могут быть лучше, чтобы на той стороне стыдно никому не было.