Макс не говорит «я скучаю». Он говорит: «Я тут посчитал, мы созваниваемся чаще, чем мой сосед со своей девушкой». Джордж ничего не говорит. Он просто перестаёт дышать на несколько секунд и думает: «Чё делать? Че делать? Муравью хуй приделать». Джордж до сих пор не знает: это дружба или самая затянувшаяся в мире прелюдия.

Алекс был прав: мир большой, и он не рухнет, даже если тебе кажется, что всё летит в тартарары. Но пока Макс пытается выбить плечом старую дубовую дверь, а спасатели стоят в пробках из-за городского салюта, Джорджу нужно просто продолжать дышать. И верить, что ребёнок за дверью просто спит. Очень-очень крепко.

Ландо раздавал прикосновения и признания всем без разбора — трогал, обнимал, хватал за руки, говорил «люблю» направо и налево. Оскар был его полной противоположностью и, кажется, именно поэтому Ландо приручал его целый год. Оскар думал, что Ландо раздаёт себя по кусочкам без разбора — всем и каждому, — пока не понял: один конкретный жест он приберёг только для него.

Они считали программу межкультурной коммуникации полной херью. Но, как говорится, не хуй в пизде, так палка в жопе: не получилось отсидеться, зато получилось кое-что другое. Вот, скажем, Джордж не планировал встречаться с Максом вне зума. Но когда твой партнер по программе называет тебя принцессой, а ты планируешь ответить еще более нелепым прозвищем — сложно остаться в рамках отчетов учебному офису.

В профессии ведущего есть негласное правило: никогда не произноси в эфире то, что крутится у тебя в голове про симпатичного репортёра. Джордж Расселл это правило только что сжёг дотла. Теперь утренние новости Британии начинаются не с погоды, а с того, как Макс Ферстаппен смотрит в камеру и говорит: «Рад быть твоим Максом». И Джордж не знает, что хуже — позор или то, что ему это почему-то нравится.