– Провокатор, – с предвкушающей улыбкой прошипел Дазай и поднялся с кресла, в считанные мгновения преодолев расстояние между ними. Осаму схватился за воротник чужой рубашки и притянул Достоевского к себе, целенаправленно вжимаясь в ухмыляющиеся губы нетерпеливым поцелуем и проталкивая язык в приоткрывшийся рот. В нос ударил запах потного разгорячённого тела, смешанный с резковатым ментоловым запахом шампуня, которым пользовались оба, и эта смесь пьянила и пробуждала желание не хуже афродизиака.

Осаму Дадзай ненавидел синий. Все оттенки этого цвета раздражали самоубийцу до безумия. Но больше всего он ненавидел глаза своего напарника — голубые-голубые, слишком живые и всезнающие, глаза Чуи Накахары.

— Итак, зачем тебе бокс? – спросил Минхо и сложил руки перед грудью. — Я… хотел бы научиться. — Просто так? Без единой причины? – глаза Минхо сузились. — Ну… эм… – в голове зазвучала сирена. — Я думаю, было бы здорово лежать под твоим накачанным телом и смотреть тебе в глаза? – пролепетал Джисон первое, что пришло в голову, сразив словесным торнадо Минхо наповал. — Что? — Что?

Годжо Сатору драгоценный ребёнок. Дитя, поцелованное свыше в тонкие веки, под которыми пёстрыми самоцветами растекалось божественное. По радужке нечеловеческих глаз. В них бушевали волны океана и пестрело небо перевёрнутой голубой чашей. В них ломались льды, рождались и умирали звёзды. В них через край била неимоверная сила, укротить которую никому неподвластно. В коконе из пустоты, в её объятиях, похожих ни на что и на всё сразу. Богам, как Годжо Сатору, счастье не положено. Так ведь?

Хван Хёнджин, взмахом руки подняв портфель, накрыл весь стол долларовыми купюрами. Медленно наклонился к микрофону и усмехнулся: — Я ставлю на Феликса всё.

Аказа за все свое демоническое существование никогда не притрагивался к девушкам. Доума хотел это исправить. Доума как всегда хотел развлечься.

В этот момент, стоя неподвижным изваянием на пороге ее гостиной, он показался Мирай таким ужасным: с измазанными в крови золотистыми волосами, мертвыми глазами и зажатым в руке пистолетом, — и вместе с тем неожиданно прекрасным, будто сошедший с церковной фрески ангел смерти, спустившийся с небес вершить свой суд.