Антон не подслащивает кому-то в угоду пилюли. И вообще, он сторонник мысли, что лекарства должны быть горькими, чтобы их не совали в рот дети, а больные уж как-нибудь съедят, если хотят жить. Метафора получается сомнительная, на пилюлю Антон похож разве что овальной формой лица и вытянутым телом. Пилюля — оболочка, в которой — горькое-горькое лекарство. Антон без оболочки, Антон сам по себе — горькое-горькое, но не факт, что лекарство. Скорее яд.

Мама и сын. Вечер. Сидят перед телевизором. Мама: - Сын, а ты у меня не гей? - Не, мам, ты что?! - Ну, тогда ладно... Через минуту: - А ты актив или пассив? - Пасс... СТОП! МАМ, я НАТУРАЛ! НА-ТУ-РА-Л! - Да все-все. Молчу. Ещё через минуту: - А как парня зовут? - Денис... -Как-как? - ...

Театральный кружок не закрывается. Они не прощаются. Татьяна остаётся, Мария Генриховна рядом — и теперь всё по-другому. Между ними — молчание, которое говорит громче слов. Что будет, если чувства, однажды проблеснувшие на фестивале, не исчезли?

Что-то в тот вечер действительно сломалось в Марии Генриховне. Как будто кто-то опустил рубильник — и весь её прежний мир погас, а новый зажёгся ослепительно ярко, почти болезненно. Не осталось никаких сомнений в том, что Таня (боже мой, Таааня) предначертана ей этим дрянным миром, сыгравшим с ней злую шутку.

После неожиданного увольнения Татьяна пытается прожить оставшиеся две недели в школе так, будто ей все равно. Но чем меньше она думает о прошлом, тем настойчивее оно напоминает о себе – в забытых вещах, старых афишах и взглядах, от которых не спрятаться. И, конечно, в Марии Генриховне, завуче, с которой связывает больше, чем хочется признавать.