С другой стороны, в Эше есть что-то такое, от чего скручивает все внутренности, сжимает горло и не дает дышать. В то же время рядом с Эштоном, наоборот, Марк дышит полной грудью, не боясь закашляться на вдохе и задохнуться. Чувство очень странное, но Маркус мальчик умный и, в общем-то, знает, как такое называется, и это еще одно откровение, которое он держит при себе, потому что, господи, это ведь глупость какая-то.

– Юлька, короче, я придумал, мы с тобой будем членами перед камерой трясти, за деньги, – голос у меня бодрый, но зад в это самое время делает предупредительно-пугливое «жим-жим». Юлёк поднимает взгляд от телефона и некоторое время хмурится. – Я не совсем понял или, возможно, ослышался, – говорит он в переводе с пацанского своим лаконичным: «Че?» Хорошо, что я шарю в этом иностранном языке.

Вокруг стрельба, мы под перекрестным огнем, а я смотрю на него, смотрю неотрывно, за губами пересохшими слежу, по ним же слова разобрать пытаюсь, но не выходит ничего. На груди лежит, прижимается так доверчиво и словно ничего не видит, кроме моих расширенных от ужаса глаз. Улыбаться пытается, а меня в куски, в мясо, меня собственный пульс учащенный глушит больше, чем автоматная очередь в кабинете.

Новый пастор прибыл на остров за неделю до Иванова дня.

Глядя на Сальваторе, в тревожной дреме спрятавшего лицо в сгибе его бедра, Матиас задавался вопросом: это такой экстремальный интроверт? Хитроумный сноб-манипулятор? Саб, который отчаялся найти нормального Дома? Хорошо замаскированный обладатель нейроотличного мозга? Или просто несчастное, травмированное существо, ищущее утешения такими затейливыми путями? Порой ему казалось, что все варианты по-своему верны.