Питер, весна, рассвет, два сердца.

Тишину комнаты вдруг нарушил чужой шепот. — Ты тоже не спишь? С кровати слева из темноты смотрели два сверкающих глаза. Этого соседа Олег запомнил лучше других. Стали видны растрепанные волосы, длиннее чем у всех здесь, даже некоторых девчонок. Увидев впервые рыжий хвост, Волков так и подумал — какая-то девчонка. Но это оказался обычный мальчик, и лицо у него тоже было обычное, мальчишечье. Но смотрел он как-то по-другому, не как все.

Олегу хочется себя чем-нибудь приложить, до того не к месту все эти чувства. И про шансы никакие он не должен думать, потому что их просто быть не может. Ведь совсем неважно, что говорят про ориентацию Серёжи, потому что все всегда об этом пиздят, особенно, когда хотят обидеть. Олег мрачно вспоминает улыбающееся лицо Гречкина, смешки Вадима, и от собственного бессилия хочется ударить в стену. Сережу обидеть хотят слишком многие.

Рыжее закатное солнце, крыша панельки и бутылка пива, одна на двоих. — Ну романтика, Серый, скажи, а? Как будто свидание, — усмехнулся Олег, присаживаясь рядом. Вечно он так подтрунивал, да и Серёжа со всей присущей его характеру язвительностью в долгу никогда не оставался. — Да вообще, душа так и рвётся серенады петь, стихи декламировать и целоваться, — закатил он глаза, отправляя в рот очередной сухарик. — С меня стих, с тебя поцелуй, — не задумываясь, огрызнулся в ответ Волков.

— Ты помнишь, когда все это началось? Разумовский обдумывает вопрос Олега с пару секунд, задумчиво закусив губу, а затем честно отвечает: — Нет. Не помню ни как, ни когда. А затем они впервые в жизни так долго говорят об этом. Олег озвучивает давно накопившиеся вопросы, стараясь подбирать слова как можно более аккуратно. Сережа иногда реагирует спокойно, иногда злится и пытается огрызаться, но впервые на его памяти отвечает настолько подробно. Олег запоминает все. А информации много.

Взрослые травмы, аддикции, жажда и горе. (AU, где Серёжа плотно сидит на мефедроне, а у Олега синдром спасателя)