Ты в сон завернись и окутайся им. Во сне можно делать всё то, что захочется.

Раз для того, чтобы что-то почувствовать, нужны трое – то выбора не остается. Кажется, его не было вообще.

— Гре-е-шники. Вы такие порочные, — слова с придыханием сорвались с губ Каина. Спорить не имело смысла. Грешны.

Ян проследил за взглядом Каина, который ехидно улыбался, очерчивая своим взором малышку Лэйн. – Фарфоровая куколка генерала, – глаза заблестели алым пламенем. – Как бы нам её случайно не сломать, – сдержал улыбку, прикусив нижнюю губу. – Мы же постараемся? – в голосе проскочила нотка издёвки, – а то генерал сильно расстроится, если любимая статуэтка треснет, – наигранно надул губки. – Коне-ечно... Мы постараемся.

Каждый здесь ходил с наполовину сгнившим сердцем, разница была лишь в том, что кто-то отрывал этот несостоятельный кусок, а кто-то хранил заражение бережнее, чем здоровую часть. Яна не покидало ощущение, что Каин без спроса копался в его грудной клетке, отковыривал отмершую мышцу, а потом настойчиво впихивал свой многоугольный пазл в круглую брешь.

Эта история никогда не могла закончиться счастливо. В ней слишком много было трещин — в людях, в вере, в самом мироздании. Кто-то когда-то поставил запятую там, где стояла точка, всё пошло иначе: молитвы превратились в угрозы, алтари — в места для казней, а любовь — в искупление. Когда именно мир надломился? Ясно одно: всё, что должно было спасать, обратилось в проклятие. Иногда, чтобы спасти живых, нужно предать мёртвых. А иногда — самому лечь к ним в братскую могилу.