После битвы за стену Мария Леви тонет в ночных кошмарах, а Ханджи пытается справиться с навалившимися на неё обязанностями. Чувство вины перед Ханджи заставляет Леви всё сильнее отдаляться. Оставшись совсем одна, в один из вечеров отчаяния новый Командующий Разведкорпуса делает выбор, который навсегда ломает две чужие жизни. И пытается скрыть это от Аккермана.

Каким будет мир, если свергнуть короля? Станут ли иными правила игры? Ханджи Зоэ не ждала перемен, но теперь, чтобы остаться в строю, ей придётся распутать клубок политических интриг. Взглянуть по-новому на то, что казалось привычным. Сразиться с собственной совестью. И осознать, что её сердце уже не так защищено, как прежде.

Может, если бы Ривай тогда посмотрел на Бернера, выходящего из столовой без подноса для Ханджи, он всё смог понять. Раньше подойти к её запертой двери. Раньше — не будто мимоходом, а вполне целенаправленно задать вопрос Эрвину. Раньше — сразу после донесения разведчика с юга вскочить на коня, даром что нога ещё не восстановилась. Или АУ, в котором Ханджи стала титаном.

К его ужасу это была не та мысль, которая забывается через пару минут и рассеивается, как облако, как пар, как дым. Как кровь ее ненаглядных кровожадных любимцев, испаряясь без следа. Не-е-е-ет, она стала развиваться. Тогда он в самом деле усомнился, а правда ли он в своем уме? Раз его мозгу так понравилась, так полюбилась эта теплая, согревающая идея. Так он сможет ее заткнуть и найдет для этого болтливого рта правильное применение. Наконец она займет свою глотку полезным делом.

Все случается в первый раз. И в последний.

В период зимнего застоя каждый развлекается по-своему. Вот и Ханджи решила устроить вылазку в горы. А Леви Аккерман не позволил ей морозить жопу в одиночку.

Отвратительный стыд заставил ее вновь вспоминать двуликие фразы, выплюнутые в адрес Ханджи. А ведь та и правда переживала. Будто бы можно было сдаться ей и... рассказать? Но так ли просто вывалить всё двадцатилетнее дерьмо на плечи стойкой, но в то же время хрупкой Главнокомандующей? Это казалось настолько странным и чересчур жестоким, что сладкая выдумка больше не считалась чем-то плохим. Многое, вообще, на фоне той правды не считалось чем-то плохим.