Жёлтые пёрышки. Красные туфли.

Ленни сменил не меньше десяти нелепых поз, в которых можно было смотреть в окно, но так и не додумался поставить к подоконнику стул, чтобы делать это сидя. Не догадался выключить свет, чтобы видеть в стекле хоть что-то, кроме своего отражения, искажённого редкими огоньками фонарей и окон других неспящих из соседних домов. Он опустился на пол и упёрся лбом в подоконник. Просидел так с беззвучным воем, пока давление этого белого пластикового придурка на лоб не стало слишком сильным, чтобы начать его чувствовать и раздражаться. Надо позвонить Рут. Как это глупо, она больше ничем не обязана ему. А была ли?.. Она была всегда рада помочь. Была рада или делала то, что должна? Она любила его? Чёрт, да какая сейчас разница? Нет, нет, она всё-таки любила его? Может быть, она до сих пор любит его достаточно для того, чтобы его ночной звонок не вызвал у неё ненависти к нему? Он бы сейчас даже матери позвонил, если бы только знал, в какую рельсу. И если бы она могла помочь. Если бы хотя бы хотела. В последнем Рут явно далеко обошла эту недоступную пафосную суку, значит звонить надо Рут. Больше некому. В сороковой с лишним раз на всякий случай набирает Рокко. Абонент недо... Пошёл на хуй, гнида! Надо звонить Рут. Так. Выдыхает. Ещё раз выдыхает. Беззвучно кричит. Пугается, что мешает соседям. Он забывает, что только ему слышно то, как он кричит про себя. Длинные гудки. Слишком длинные, слишком долго. И ты, Рут?.. Нервно хихикает своей несмешной шутке, беззвучно кричит и жутковато смеётся, собирается погрызть телефон. – Да? – знакомый заспанный голос на том конце. – Рут... – Ленни каменеет от испуга и мучительной надежды на спасение. – Ленни? Что случилось? – в вопросе, как всегда, звучит больше участия, чем настоящего удивления. – Рокко не пришёл домой. И телефон выключен. Если он умер, мне надо звонить в полицию, но мне страшно, а если не умер, они будут смеяться надо мной. – Как давно его нет? – больше всего Ленни любил Рут за то, что она не смеялась над тем, что ему страшно. – С вечера. Он должен был вернуться вечером. – Ты прав, рано звонить в полицию. Хочешь, я приеду к тебе? – Да, да, пожалуйста, если ты можешь. В двери с характерным звуком повернулся ключ. – Он пришёл, Рут, не надо приезжать, прости, что побеспокоил, я ещё наберу тебя! – он проговорил это быстро и высоким голосом. – Стой, не клади трубку. Давай убедимся, что с Рокко всё хорошо. Ленни нехорошо смутился, ему совсем не хотелось присутствия Рут в этом слишком личном для него моменте, но сопротивляться не стал. Рокко копался ключом в замке так долго, что Ленни стали одолевать сомнения, он ли это, или грабители, или, может, вообще полиция какая-нибудь. Когда дверь открылась, Ленни не сразу обрадовался, увидев Рокко, а ещё какое-то время поубеждался в том, что видит именно его, а не грабителей или полицию. – Привет, – Рокко улыбнулся неестественно широко. Лицо Рокко было покрыто испариной, глаза припухли, и от него пахло алкоголем. Ленни испугался его глаз, потому что такая пьяная пелена на них слишком прочно в его памяти была связана с последней ночью в доме Эдварда. Он перестал слушать, что говорила Рут по телефону, и как ответить на "привет" Рокко, тоже не мог сообразить. – Ленни? – Рут всё же удалось проникнуть в слуховой центр его мозга. – Да, – он не смог скрыть раздражения в голосе. – Рокко дома? Он в порядке? – Да, – повторил Ленни. Ему было невыносимо стыдно и перед Рут, и перед Рокко за то, что он ни с кем из них не мог сейчас общаться хоть сколько-нибудь эффективно. – С кем ты говоришь? – спросил Рокко, косолапо снимая кеды без помощи рук. – С Рут, – ответил Ленни. – Кто срёт? – Рокко усмехнулся, и это было так глупо, так невежливо, что Ленни едва не покраснел со стыда. – Рут, прости, я не могу больше говорить, – Ленни собрался с силами, чтобы избежать дальнейшего разрастания неловкости, – Я позвоню тебе потом, днём, спасибо тебе за всё. Он отключился, потому что прекрасно знал, что Рут слышит по его голосу всё, что с ним происходит, а то, что с ним происходило, ему слишком не нравилось, чтобы позволить ей свидетельствовать это и пытаться помочь. Стыд, огромными глотками поглощающий Ленни, пугал его больше, чем всё пережитое за эту бесконечную ночь ожидания. Он не знал точно, почему именно стыд. – Где ты был? – даже если бы Ленни не старался говорить с холодком из-за обиды, этот холодок в голосе всё равно неминуемо появился бы из-за напряжения. – Не поверишь, у Жанет, – Рокко сказал это так, будто собирался развлечь Ленни занятной историей о своих приключениях. "Не поверишь, у Жанет". Не "Прости, я пьян, ты волновался, наверное, телефон сел", а "Не поверишь, у Жанет". – С телефоном что? – Ленни вовсе не хотел звучать настолько сурово, как это у него выходило. – Я разбил его об стену, иначе на его месте оказалась бы голова Жанет, – это Рокко тоже сказал иронично, как старый моряк о морских чудищах. – Ты спал с ней? – Блядь, нет! Ты правда так думаешь обо мне? Рокко, очевидно, удивился этому вопросу, даже разозлился, но ещё больше ему удивился Ленни. За всю эту ужасную ночь у него не было ни одной мысли о возможной измене. Он передумал всё, что можно и нельзя, о том, как Рокко мог умереть, или покалечиться, или попасть в полицейский участок, или в заложники, или в плен, но не об этом. И ведь Рокко вроде бы сказал, что хотел разбить голову своей бывшей жены об стену, не то чтобы эта фраза могла спровоцировать ревность, наоборот же?.. Но Ленни почему-то уже не мог успокоиться, не мог сменить волну, она понесла его. – Что ещё мне думать, если мой муж до четырёх, блядь, утра не приходит домой, не отвечает на звонки, а потом заявляется бухим и так мило, блядь, как ни в чем не бывало, говорит, что зависал у бывшей? – Ленни, у меня была самая дерьмовая ночь за последний десяток лет, – Рокко стал неприятно серьёзным, и вместе с тем призрак беспомощности в его глазах и голосе призывал Ленни прекратить атаку и выслушать его историю, – Я шёл к тебе пьяный и злой в надежде, что ты хоть один ёбаный раз сделаешь для меня то, что я делаю для тебя все эти годы, каждый, на хуй, день, – он постепенно переходил на крик, – но нет, нет! Не-е-ет... – сейчас будто бы заплачет, и это может стать для Ленни шансом повернуть этот разговор в другое русло, – Нет, блядь! Только ты у нас на особом счету, только ты можешь позволять себе всё, а мне нельзя косячить, мне вообще ничего нельзя, кроме как нести ответственность за дерьмо из твоего прошлого и то, что от тебя после него осталось! – вот шанс был, и вот его уже нет. – Так не неси, – презрительно фыркнул Ленни. Теперь ему было уже не страшно, и неясный стыд куда-то улетучился, и несуществующая ревность, и нежность к чем-то сильно расстроенному и нелепому в пьяном виде Рокко, которая только что тщетно пыталась пробиться через остальные чувства. Ему не хотелось больше ничего говорить. Можно было бы что-то ещё добавить, или отвернуться, медленно пойти на кухню и включить чайник, но Ленни остался молча стоять, где стоял, и наблюдать за тем, как мрачнеют некрасивые от пьяности глаза Рокко. Не удивил. Задел бы очень больно, если бы удивил, но не сложилось. Ленни никогда не верил во всесильность Рокко. В его любовь верил, но эта игра в героизм раздражала его. Потому что не любовь давала Рокко всесильность, а тщеславие. Он поставил себе цель быть атлантом, который держит на своих плечах и Ленни, и "дерьмо из его прошлого", и свою нереализованную агрессию, и всё, что только можно на них взвалить, когда никто об этом не просил. Если этим он пытается заслужить любовь, то он идиот. Хотя, скорее всего, любовь нужна ему постольку, поскольку, а кубок, за который он сражается – это уважение, особенно своё собственное уважение. Ленни считал, что Рокко путает цели и средства, этим ему Рокко не нравился. Что теперь ты будешь делать, Рокко, после того как сам обесценил своим упрёком всё хорошее, что сделал для меня? Что ты будешь делать с тем, что я не мешаю тебе это обесценивать? Ты вообще можешь быть настоящим, или если машина для заботы и ответственности дала сбой, то всё теперь, нет никакого Рокко? – Может, ты и прав, – Рокко произнёс это с каким-то странным азартом. Ленни не успел подумать о том, что значит этот его тон, потому что в следующее мгновение Рокко сильно схватил его за волосы, притянул его лицо к себе и принялся пожирать его рот своим, пытаясь просунуть язык между сомкнутых зубов и вылизывая дёсны за неимением иной возможности. Запах перегара был отвратительным, щетина и влажная прохлада щёк тоже, и хотя Ленни давно мечтал о том, чтобы Рокко не выдержал и вот так вот набросился на него, сейчас ему хотелось вывернуться и убежать. Он упёрся ладонями Рокко в грудь, чтобы оттолкнуть его, но затея казалась безнадёжной – Рокко вцепился мёртвой хваткой. Неизлечимый рефлекс бить всех, кто прикоснётся, срабатывал у Ленни только при внезапности, включить его намеренно не получалось, и даже мысль о том, что есть возможность ударить Рокко коленкой в пах, казалась какой-то странной, дикой. Не имея возможности выскользнуть физически, Ленни ускользал всё глубже куда-то внутрь себя, оставляя Рокко своё пустое тело, как ящерица оставляет хвост. Он перестал сжимать зубы и позволил языку Рокко проникнуть в его рот и пошариться там. Как и следовало ожидать, Рокко это дело быстро прекратил – кому понравится целоваться с трупом? Не отпуская волос, Рокко потащил Ленни в комнату, бросил его на сложенный диван и навалился сверху. – Рокко, перестань, – Ленни безуспешно попытался выползти из-под него, – Ты потный, ты воняешь перегаром… – Это я уже слышал не раз, – прорычал Рокко, ощупывая тело Ленни так интенсивно, будто делал ему спортивный массаж, – Переживу. Ленни поднял руки, когда Рокко стаскивал с него футболку, так было проще. Глубже и глубже в себя, поближе к центру, подальше от поверхности. Не получается. Он воет, воет страшно, но без единого звука. От скул до ступней прокатывается спазм, но Рокко, наверное, воспринимает это как проявление страсти – как-то так бы Ленни и двигался, если бы чувствовал её. Зажмурил глаза, чтобы попытаться исчезнуть. – Я так уродлив, что ты не хочешь на меня смотреть? – Рокко щекотно погладил большим пальцем его ресницы и так же щекотно скользнул ладонью по всему лицу. Ленни среагировал на это сдавленным стоном, но не открыл глаза. Меньше всего ему сейчас хотелось говорить Рокко, что он любит его, хуже момента и не выбрать. А что, если сказать? Нет, Ленни не бог, это слишком тяжело. Рокко сорвал с Ленни штаны вместе с трусами, обхватил его член и стал водить по нему рукой, слегка сдавливая. Теперь Ленни уже хотелось кричать вслух, но он не мог позволить себе этого – соседи услышат. Он подставит Рокко. Готовясь абстрактно терпеть всё, что придётся, он почему-то не задумался о том, что среди этого будут и прикосновения к члену. Изо всех сил зажмуренные глаза были полны слёз, но он плакал внутрь себя, хоть лицо и сводило типичными для рыдания спазмами. Убери руку, пожалуйста, сломай мне кости, оторви от меня кусок мяса, только убери руку оттуда, Господи, убери сраную руку, убери её, убери, убери, убери!!! Только ещё один рваный сдавленный стон вместо этого. Внезапно шершавый палец Рокко врывается в анус с ощутимым процарапыванием нежной кожи. Ленни вспоминает о том, что не ходил в туалет уже два дня. Скорее всего, Рокко сейчас упирается пальцем в плотный краешек того, чему там полагается быть. – Рокко, я не срал, – удаётся выдавить Ленни, и он сам пугается своего голоса, слишком жуткого, надорванного и обречённого для такого фамильярного предупреждения. Он открывает глаза и жалеет об этом. Ему страшно видеть лицо Рокко, ничем не отличающееся от слившихся в одно лиц его насильников из прошлого. Ничем. Ни единой чертой. – Всё хорошо, – а голос у Рокко, как у Рокко, и банальная успокоительная фраза тоже его. Рокко берёт ноги Ленни, складывает их вместе, отводит набок и удерживает под коленками, продолжая растягивать (по большей части царапать) его анус пальцем. Ленни неудобно, он надеялся, что Рокко перевернёт его, чтобы сделать своё грязное дело. Он предпринимает попытку повернуться самостоятельно, но Рокко резко тянет его за ноги на себя, и попытка проваливается. – Я хочу видеть твоё лицо, – поясняет Рокко, и его привычный добрый тон выводит Ленни из себя больше, чем если бы он сказал это как-нибудь по-злодейски. – А я не хочу видеть твоё лицо, – говорит Ленни самое обидное, что только мог придумать, хотя он не придумывал этого и не ставил цели обидеть Рокко – просто не хотел видеть его лицо, так похожее сейчас на лица тех ублюдков. Ленни тут же оглушает увесистая пощёчина. Ему становится горячо, он чувствует, как глаза закатываются, и перед ними начинают плыть какие-то нелепые картинки, как при засыпании. Он не может пошевелиться. Как будто нельзя. Думать становится невозможно. – Это я тоже давно хотел сделать, – говорит Рокко. – За что? – спрашивает Ленни, и звук его голоса повторяется в его голове несколько раз, а зачем и кому он задал этот вопрос, он будто уже не помнит. – За Эдварда, – отвечает Рокко, а Ленни видит, как кто-то поднимает бокал с пузырьками. – За Эдварда, – Ленни повторяет тост и видит, как кто-то чокается. Эдвард улыбается. Его глаза как чёрные дыры, куда Ленни всасывается, рассыпаясь на тысячи звёздочек. Ему хорошо и спокойно. Он так гордится им, так наслаждается процессом подавления своего желания целовать его ноги. Вдруг он чувствует резкую боль – чей-то член врывается в его анус, грубо и быстро, не как Эдвард. Это не может быть Эдвард, вот же он сидит в кресле и пьёт шампанское. Смотрит на Ленни и будто не смотрит. Поясница ноет от неудобной позы, так хочется повернуться, но чьи-то руки держат его слишком крепко. Чем больше нарастает удовольствие от давления на простату и приятной растягивающей боли, тем больше растёт стыд. Стыд превращает все физические ощущения, слишком сильные, но всё же приятные, в нечто невыносимое, невозможное для описания, несовместимое с жизнью, но отчего-то не убивающее. Он видит перед собой лицо матери, как всегда, идеально красивое, но и отвратительное одновременно. Она не накрашена, в бархатном белом халате, с блестящими следами крема на лице и на корнях волос. Она смотрит с такой ненавистью, с таким презрением, что Ленни хочется плакать уже от самого взгляда. У неё в руках красная лаковая туфля на шпильке. Он приходит в ужас от того, что мать видит его голым. Не просто голым, она видит, как его насилуют, но ей нет до этого дела. "Ты испортил мои туфли", – говорит она, словно сцеживая яд из своих зубов. "Это не я, – отвечает Ленни, – это он". Он показывает рукой на Эдварда в кресле. Мать оборачивается, видит Эдварда, подходит к нему и элегантным движением садится к нему на колени. Он хищно гладит её бёдра, его руки исчезают под её халатом, она откидывает голову и смеётся. "Он думает, ему кто-то поверит", – её смех немыслимо жесток. "Забирай его себе, он мне больше не нужен", – говорит Эдвард. "Нет, Эдвард, пожалуйста, пожалуйста!..", – Ленни рыдает. Мать встаёт и медленной подиумной походкой направляется к Ленни. "Ты испортил мне туфли!", – повторяет она, приближая к нему лицо. "Это не я, это Эдвард! Я не хотел, чтобы он это делал, я бы помешал ему, если бы успел!", – Ленни не понимал, почему мать не верит ему, она же знает его, знает, что он всегда бережно относился к её вещам. "Я не Эдвард", – внезапно злобно говорит Эдвард. Лицо матери искажается гримасой отвращения, и она бьёт Ленни туфлей по щеке, после чего открывает ему рот, сильно надавливая между челюстями, и запихивает туфлю в самую глотку. Ленни давится и задыхается, но вскоре понимает, что туфля ощущается ртом как член, и это успокаивает его. Он начинает сосать его с таким упоением, будто это член кого-то, кто спасёт его, какого-то уютного бесконечно надёжного бога, который всегда жил в его сердце и давал надежду на то, что всё не зря. Туфля-богочлен испустила в его рот такое большое количество спермы, что Ленни утонул в ней и превратился в плюшевого пса Суши, который был у него в детстве. Мать взяла Суши за переднюю лапу и пошла с ним в подъезд. Спускаясь по лестнице, она волокла его так, что задними лапами он ударялся об ступеньки, но он не мог приподнять их, потому что был всего лишь плюшевой игрушкой. Она вышла на улицу, и, продолжая волочить Суши по асфальту, дотащила до мусорной площадки, где и оставила. Он лежал там не в силах пошевелиться. Казалось, он лежал там целую вечность. Ему хотелось плакать, но он не мог – его глаза были из пластмассы. Вдруг Суши увидел, что на него надвигается красно-зелёный монстр, огромный и страшный. Когда он подошёл ближе, оказалось, что это вовсе не монстр, а какой-то военный в лохмотьях защитной формы и лохмотьях собственного окровавленного мяса. Кожа была только на кистях рук, а лица не было видно из-за распущенных длинных волос. Монстр взял его в руки, прижал к груди и заплакал. Суши было всё равно, куда монстр его уносит, потому что плакал он так сладко, будто плачет вместо него плюшевого. "Покажи мне своё лицо", – попросил Суши мысленно (иначе никак бы не смог). "Нет, – так же мысленно ответил монстр, – Ты не хочешь видеть моё лицо. Ты хочешь видеть только лица тех, кто причиняет тебе боль". "Я не могу чувствовать боль, – сказал Суши, – я плюшевая игрушка". "Ничего, – ответил монстр, – Я могу".