Жёлтые пёрышки. Красные туфли.

Эдвард проводил очередную пустую скучную ночь в гей-клубе. В своём собственном гей-клубе. Из восьми заведений, которыми он владел, это было единственным, созданным для души, а не для дохода. Он не продавал там ни наркотики, ни секс, поэтому дохода оно не приносило. Зато приносило Эдварду удовольствие, если тот вид скуки, которую он там чувствовал, можно так назвать. Ему нравилось сидеть за одним из столиков, медленно пить и наблюдать за сбродом, который это место посещал. Этих посетителей Эдвард считал своими персональными клоунами и забавлялся тому, что они сами платят деньги, чтобы показать ему цирковое представление из своих утомительно одинаковых личных драм и отчаянных попыток притвориться беззаботными дурачками. Больше всего ему нравилось наблюдать за новенькими. В эту ночь их было больше обычного, и Эдварду даже удалось на какое-то недолгое время забыть о своей скуке, разглядывая их. Он уцепился взглядом за того, что был лучше всех виден из-за своего белого костюмчика. Много кто был в белом, но этот попадался на глаза как-то уж слишком упорно. Он напоминал ему фонарик, которым та страшная глубоководная рыба приманивает жертв. От смеси детской раскованности и тотальной неуверенности в его повадках почему-то пахло опасностью. Конечно, конечно, если Эдвард решит проглотить этот манящий фонарик, он проглотит его и всё. Никакие зловещие челюсти не сомкнутся, никакие бесчисленные зубы не проткнут его плоть. Всё закончится той же самой опостылевшей скукой, из которой, кажется, соткана вся эта бесполезная Вселенная. Парнишка снуёт у барной стойки, то и дело со смехом уклоняясь от завсегдатая, норовившего лизнуть его в ухо. Украдкой поглядывает на всех, кто оказывается рядом, старается, чтобы не было слишком заметно, как он выискивает себе подходящего самца. Иди сюда, мой фонарик. Ближе. Вот так. Куда ты сворачиваешь, паскуда? Ко мне, я сказал. Вдруг кто-то задевает красавчика плечом, он чуть не падает, извиняется перед толкнувшим и случайно меняет курс своего плавного движения, направляясь к Эдварду. Как только рыбка-фонарик проплывает достаточно близко от его столика, он роняет на пол пачку сигарет. – Подними, – приказывает Эдвард. Фонарик молниеносно наклоняется за пачкой и возвращает её на стол. – Не сюда, – Эдвард опережает этой фразой взгляд фонарика на него, – В руку, – протягивает ему руку, – Ты ведёшь себя невежливо. – Простите, пожалуйста, – фонарик берёт пачку со стола и перекладывает в открытую ладонь Эдварда, слегка касаясь его пальцев своими. Фонарик очарователен. Даже если он окажется пустышкой, в чём уверенности всё меньше, его сладкого личика достаточно, чтобы потраченное на него время не считалось потерянным. Его глаза смеются, но под этой сияющей пеной таятся глубины отчаяния, куда не проникает свет. – Сядь, – Эдвард указывает рукой на соседний стул, – Как тебя зовут? – Ленни, – говорит фонарик, садясь. Он явно растерян, оттого что каждая следующая задача ставится раньше выполнения предыдущей. Одноканальный. Будет тупить и застревать. – Что ты здесь делаешь, Ленни? Тебе 18 есть? – Только вчера исполнилось, – с гордостью говорит Ленни и улыбается улыбкой "выеби меня прямо здесь и сейчас". – Сначала первый вопрос, потом второй, – Эдвард закатывает глаза. – А какой был первый? – улыбается Ленни, – Я просто пьян немного, – смущённо смеётся. Эдвард молчит. Он хочет выяснить, Ленни и впрямь настолько плох в обработке информации или просто ленив. Насколько сильно он занервничает и как будет действовать. Ленни тоже молчит, и с его лица постепенно сползает всякое выражение. Эдвард радуется. Он и не рассчитывал на такого занятного клоуна – мальчик ловит панические атаки на каждом шагу только от того, что ему не повезло с объёмом оперативной памяти. – А сколько лет тебе будет, если отнять 4, прибавить 3, и отнять ещё 1? У Ленни стекленеют глаза. Он замирает и напрягается так, что его тело можно использовать как гирю для сноса стен. – 16, – выдаёт он наконец беспомощно и мрачно. Вот, значит, где наша уязвимость. Можно заставить мальчишку считать что-то более сложное в уме длительное время, и он сдохнет от… Ставлю на эпилептический припадок. Отвратительно, не хочу это видеть. Лучше использовать его сильную сторону – то, на что он способен во избежание перегрева оперативки. Сделай одолжение, очаровашка, окажись способен хоть на что-нибудь вкусное для старины Эдварда. – Выпей, – Эдвард протягивает Ленни свой бокал вермута. – Спасибо, – Ленни смущённо улыбается, благодарный за угощение, и пьёт. – Я Эдвард, – он не дожидается, пока Ленни догадается спросить. – Спасибо, Эдвард. Он, что, действительно решил, что я представился, чтобы его "спасибо" было более полноценным? Спрошу прямо, лень кружить. – Ты ведёшь себя как прислуга, потому что настолько сильно хочешь ебаться, или просто болен? – Я точно-точно не болен, – Ленни смешно затараторил, – У меня никогда никого не было, я не делал маникюр, точнее, делал, но дома, зубы не лечил, ну как, лечил когда-то, но давно. Татуировок и пирсинга тоже нет. Короче, если надо сделать тест, я сделаю. Здесь их делают? Должны, по идее. Надо у кого-то узнать. – Тихо-тихо, я понял тебя, – Эдвард не ожидал, что ещё способен умилиться, почти растрогаться. Это существо отдаст всё за полный тактильный контакт с кем-то вроде меня. Я не стану его томить. Я дам ему всё, что он хочет, даром, но дам больше, чем он сможет выдержать. В противном случае ему придётся меня удивить. Игра началась. Эдвард улыбается, кладёт руку на предплечье Ленни, плавно обхватывает его руку и слегка тянет на себя. – Иди ко мне, – шепчет Эдвард, и Ленни пересаживается со своего стула на его ноги в позе наездника. Эдвард гладит его спину и попу, чувствует, как Ленни начинает бить крупная дрожь. Надавливает на ягодицы, придвигая его ещё ближе, чтобы их члены упирались друг в друга. Вот тебе твоё счастье, мальчик, именно этого ты хочешь. Ты такой жадный, так спешишь брать, пока дают. Жадный раджа, ты ещё не знаешь своей судьбы. Эдвард целует Ленни, и тот издаёт шумные звуки страсти. Он запускает руки ему под одежду, ласкает всё, до куда дотягивается. Ленни в неистовстве, он уже раздражает своим обилием звуков. Надо бы научить его сохранять тишину, иначе с такой экспрессией моим ушам придёт конец, когда мы повысим интенсивность его ощущений. Вскоре Эдвард увёз Ленни к себе домой, где продолжил исполнять его заветные желания. Он выяснил, что обнажённое тело мальчишки не менее лакомое, чем лицо, и стоит потраченного времени, как стоит своих денег, скажем, брюнуст. А ещё узнал, что Ленни превращается в недифференцированное облачко кайфа, если поглаживать его анус наслюнявленным пальцем. Пьяненькое счастливое существо было заласкано и оттрахано до полного изнеможения, после чего благополучно уснуло. Эдвард засыпал с мыслью о том, как было бы здорово проснуться утром от шороха, с которым новый питомец будет шустро складывать в пакет мелкие ценные вещи, надеясь улизнуть. Тогда можно будет подкрасться к нему и наблюдать, а когда он вдруг заметит Эдварда и подпрыгнет от испуга, поймать, зафиксировать и все эти вещи запихать ему в зад. Потом отпустить и смотреть, как он будет передвигаться. А ещё интереснее будет, если Ленни обворует его и сбежит незаметно. В обоих этих случаях Эдвард сможет порадоваться тому, что ошибся в Ленни, а в людях он не ошибался никогда и смертельно от этого устал. Но Ленни ничего не украдёт, он хороший мальчик. Слишком хороший, и вот тут интересно, насколько, где его пределы. Утром Ленни отыграл свою роль в точности по сценарию Эдварда – проявил вежливость вопросом, надо ли ему уйти, и буквально запрыгал от радости, забыв о похмелье, когда Эдвард сказал, что он может остаться насовсем. Ему нравилось, что Ленни знает, чего хочет, таких людей он уважал немножко больше, чем ориентирующихся по ходу дела. Последних слишком легко сбить с толку, а больших ставок они не делают, так и ловят воздух открытым ртом, пока Эдвард вытряхивает из них всё, что ему нужно. Ленни ударится об Эдварда больно, но хотя бы возьмёт то, зачем пришёл. Не подведи меня, рыбка с фонариком, возьми у меня больше, чем я готов отдать даром… Эдвард отвёз Ленни к нему домой, чтобы тот мог взять вещи, которые ему пригодятся. Он несколько сожалел о том, что мать Ленни в отъезде – было бы забавно понаблюдать за женщиной перед лицом факта, что солидный богатый дядька забирает у неё сыночка, чтобы ебать. О деталях всех его намерений она бы не догадалась (а жаль), но про хуй Эдварда в жопе Ленни точно думала бы ещё долго. Пока Ленни бегал по квартире в поисках нужных вещей, Эдвард разглядывал обстановку. Огромное зеркало в прихожей обклеено по краям профессиональными фотографиями одной и той же модели в разных ипостасях. На уголках висят бесчисленные бусы, полка под зеркалом вся заставлена косметикой. На полу негде ступить от обилия всевозможных туфель. На двери в санузел огромный плакат с той же моделью. Заглядывать в единственную комнату не было смысла – Эдвард уже знал, что и там он увидит засилие бесподобной Лилианы Снеллер со стремящимся к нулю пространством для Ленни. – Я готов, – сказал Ленни, вернувшись в прихожую с небольшим плотным рюкзаком. – Что ты взял? – полюбопытствовал Эдвард. – Трусы, щётку, паспорт, носки, зарядку для телефона, запасные кеды, штаны, пару сменных маек и шорт и куртку на дождь. – Не густо, – Эдвард взял с пола красную лаковую туфлю и повертел её в руках, наблюдая за реакцией Ленни. – Не трогай их, – как Эдвард и предполагал, Ленни занервничал, – Только не эти, они безумно дорогие. – Я знаю, сколько стоят такие туфли, – сказал Эдвард, – Но я всего лишь их трогаю, им это не вредит. Могу сделать вот так, – Эдвард взял с полки маникюрные ножнички и проделал глубокую царапину в области носка туфли. – Какого хуя ты делаешь, придурок?! – взвизгнул Ленни. – А вот так со мной говорить нельзя, – Эдвард знал, как подобрать самый пугающий тон для этой фразы, – А вот так со мной говорить нельзя, – он повторил с той же самой интонацией. Повтор сыграл свою роль. Ленни не только испугался, но и дезориентировался. Всё по плану. Консоль открыта, можно вводить любой код. – Ленни, ты нужен мне, – небольшая пауза, безропотный, преданный, полный надежды взгляд Ленни, – свободным от своей мамочки. Ты не один из её аксессуаров. Не её вещь. Тебе больше не нужно её бояться. – Да я не боюсь её, – расстроенно ответил Ленни, – Просто она так любила эти туфли, так радовалась, когда достала их… – Ты удивительно добрый человек, – Эдвард не слукавил, он понял, что Ленни сказал правду, и эта правда его немного удивила. – Да нет, не думаю, – Ленни будто продолжал оплакивать туфли, – Добрые люди что-то делают для других, а я ничего не делаю, я сам по себе. Просто не злой, скорее. – А я злой, – Эдвард улыбнулся, чтобы Ленни мог расслабиться, – И я считаю, что она заслужила порчу любимых туфель за то, какую роль отвела в своей жизни тебе. Готово. Теперь Эдвард его защитник. Ещё одну дырку в Ленни он заткнул собой. – Поехали? – Эдвард не забыл лишний раз похотливо улыбнуться и погладить пальцем сосок Ленни, проглядывающий через тонкую ткань футболки, чем вызвал у него улыбку, чуть не рвущую рот. На обратном пути Ленни долго оправдывался, что не боится своей матери, что она, за крайне редкими простительными исключениями, не тиранит его, что ей по большей части нет до него дела, и вот за это он действительно на неё обижен, но не то чтобы сильно, потому что жертвам злоебучих родителей гораздо хуже, и он в принципе рад бы, чтоб его злоебучили, но только не родители. Также Эдварду пришлось узнать, что Лилиана злоебучая в том, что касается того, как Ленни выглядит, и в том, чтобы в доме ни под каким предлогом не было сладостей (даже по поводу получения аттестата), что тоже относится к вышесказанному, а больше ни в чём она не злоебучая. А ещё, что она глупая, – вот уж неожиданность, – и что Ленни, безусловно, понимает, что родился по глупости, но его даже забавляет, что план матери использовать залёт от продюсера-иностранца как способ хорошо устроиться за границей не сработал. Во всей этой бесконечной болтовне Эдварду нравилось одно – Ленни не врал ни ему, ни себе. Именно это и обеспечивает бесконечность болтовни – чтобы правда была правдой, надо обсосать её со всех сторон и между складочек. Иначе вдруг чего-то не договоришь и получится неправда? Да, надо бы настроить его так, чтоб продолжал транслировать всё, что чувствует, но не вербально, а то это радио мешает думать и заражает своим умильным стильком. Хотя бы скрутить ему звук.