Choosing you

Приветливое солнце портового города раскинуло длинные лучи, приглашая в свои распростёртые объятия. Марсель ощущался по-иному – наверное, Тэхён был прав, изображая юг Франции как обособленный, ни на что не похожий мир, поистине рай на земле. Со времени их последней встречи миновало шесть месяцев. Чонгук завершил свои литературные «гастроли», Тэхён, в свою очередь, выбил для себя пару дополнительных выходных. Загруженность на работе поглощала массу его сил и энергии, и каждый свободный день являлся едва ли не подарком судьбы. Тем более здесь, где протекли его детские годы, здесь, где можно было вдохнуть полной грудью и расслабиться душой и телом. Сверх того, в Марселе Тэхён преображался даже внешне, его осанка и поступь становились более величественными, а в каждой черте лица угадывалось спокойное сознание собственного достоинства. Тэхён, воистину неотразимый, предстал перед Чонгуком, облаченный с головы до пят во все белое, затмевая собой само солнце. Как и на эту звезду, на него нельзя было взглянуть невооруженным глазом – столь ослепителен он был. – Здравствуй, солярное божество, – зачарованно протянул Чонгук, повисая на шее божества. Тэхён раскинул сети своих рук вокруг чонгуковой талии, зарываясь носом в макушку младшего. Чонгук не знал, каким образом они будут добираться до пункта назначения, но Тэхён разрешил его сомнения, как только они покинули здание аэропорта. Он подлетел к лоснящемуся на солнце «Рено», будто вот-вот с конвейера, и, облокотившись на авто, похлопал ладонью по крыше. Тэхён в кипенно-белом одеянии на фоне иссиня-черного автомобиля произвел бы впечатление на кого угодно, а про Чонгука и говорить не приходится. – Эффектно я выгляжу рядом с этой малышкой? – горделиво вскинув подбородок, пробасил Тэхён и надвинул на глаза черные очки с цепочкой. – Жаль только, что не моя. Мадам Леконт была так великодушна одолжить мне на время свое транспортное средство, – под вышеуказанной мадам подразумевалась мама Тэхёна. Оба плюхнулись в машину, и Тэхён повернул ключ. Чонгук закинул сумку и рюкзак на заднее сидение и бесцеремонно уставился на солярное божество в очках. – Что? Лувр 2.0? – съязвил Тэхён, когда они сдвинулись с места, и машина почти беззвучно поплыла по гладкой трассе. Тэхён опустил все окна и уложил свободную руку на дверцу. – Просто... я не подозревал, что ты выглядишь так сексуально за рулем, – на одном дыхании выдал Чонгук. Губы Тэхёна растянулись в обворожительной улыбке, и он искоса взглянул на Чонгука, мгновение спустя переводя взгляд обратно на дорогу. – Будь это моя машина, Чонгук-и, знаешь, какой «тест-драйв» мы бы с тобой провернули? – Тэхён высунул кончик языка и облизнул губы, обхватывая левой рукой руль, а правую укладывая на колено Чонгука. – Ты только представь... – Лучше за дорогой следи, – промямлил Чонгук, не на шутку заводясь при мысли о том, как Тэхён в этих своих белых одеждах берет его на заднем сидении. Глубокая ночь на морском берегу; тусклый свет фар; покачивающаяся машина; скрип кожаного сидения; неразборчивое жужжание радио; приглушенные стоны, растворяющиеся в ночном воздухе... Чонгук тряхнул головой – его богатое воображение как всегда разыгралось некстати. – Заманчиво, согласись? – цокнул языком Тэхён так, будто через замочную скважину подсмотрел только что развернувшуюся в голове Чонгука сцену. – Жду не дождусь, когда, наконец, куплю... – Тэ, мне нужно настроиться на серьезный лад перед встречей с твоей семьей, а ты, как дьявол, искушаешь меня, – роптал Чонгук, принимая страдальческий вид. Шесть месяцев «воздержания», помноженные на чертовски горячего Тэхёна под боком, и вуаля, Чонгук мог бы кончить без рук. В чем-то он был прав – под молочно-белым покровом таился самый что ни на есть демон, противостоять которому – задача со звездочкой. Двухэтажный особняк, к которому подъехала машина, был обнесен невысоким забором; во дворе вниманием завладевал не столько сам особняк из декоративного камня, сколько с любовью возделанный сад с живыми изгородями, пестрыми цветами и фруктовыми деревьями. Чуть поодаль были установлены двухместные садовые качели, на которых одиноко сидел средних размеров плюшевый мишка с повязанным на шее клетчатым бантиком. Чонгук влюбился в это место с первого взгляда. Здесь было просторно, и сам этот простор словно бы воплощал собой широту души хозяев. – Твоя мама сама наводит красоту здесь? – Чонгук остановился, как вкопанный. Крохотная пичужка приземлилась на ветку яблони и, несколько раз что-то бойко прощебетав, упорхнула. – Как же. В саду всем заправляет Агнесс. С тех самых пор, как мы здесь обосновались. Она, конечно, уже немолода, но не теряет хватки. Чонгук не стал уточнять, кто такая Агнесс – садовая работница, вероятнее всего. Тэхён задержал Чонгука на последней ступеньке. Он хотел было отворить дверь, но, в последнюю секунду передумав, развернулся и взял руки Чонгука в свои. – Чонгук-и, моя мама из тех, чье доверие еще нужно завоевать, но ты уже наполовину сделал это. Не беспокойся, хорошо? – Тэхён поцеловал его в открытый лоб. Чонгук кивнул, и оба переступили порог дома, не разнимая рук. Мадам Леконт имела располагающую к себе наружность и умела внушить уважение к собственной персоне. За ее плечами лежал солидный жизненный опыт, она знала, почем фунт лиха, а также знала цену всему в жизни. Ее переполняла гордость за себя и взлелеянных ею отпрысков, которая сквозила в каждом ее взгляде, слове и жесте. Она могла именовать сына «дурнем», а дочь – «заумной простушкой», но только шутки ради, и в то же время была готова постоять за них горой, как грозная львица, оберегающая своих детенышей. Одним словом, грандиозная женщина. С другой стороны, она не была склонна «пасти» их, и, когда Тэхёну пришла пора определиться с будущим, с легким сердцем отпустила сына в Париж. Эжени сделала выбор в пользу местного университета, в котором преподавала ее мама, но никаких преференций в качестве дочери профессора ей не полагалось. Кроме того, мадам Леконт была приверженцем идеи ранней финансовой независимости детей. И хотя месье Леконт все еще отсыпал ненаглядной дочери немного денег, его жена строго контролировала размер выплат. Эжени подрабатывала в ресторане и по большей части сама покрывала свои нужды. – Мама, позволь представить тебе – любовь всей моей жизни, – без околичностей провозгласил Тэхён, и Чонгук по привычке слегка поклонился. Тэхён уже рассказывал ей о нем, еще до выхода «Afterglow», поэтому не было надобности объявлять его имя. Женщина тоже поприветствовала Чонгука и, не мешкая, предложила по бокалу сотернского вина. Они вступили на кухню, насквозь пропитанную сладким, щекочущим обонятельные рецепторы ароматом. – Я готовлю шарлотку, – разъяснила мадам Леконт, заглядывая в печь, чтобы проверить степень готовности пирога. – К приходу Эжени все будет готово. – Чтобы ты понимал, Чонгук, шарлотка в нашем доме готовится в исключительных случаях, – проинформировал Тэхён, подливая вино в бокалы. Чонгук из скромности сделал всего один детский глоток, ощущая себя немного скованно в присутствии мадам Леконт. – Чонгук, пожалуйста, чувствуй себя как дома, – с непринужденной улыбкой сказала женщина, делая глоток вина, – я рада случаю познакомиться с тобой. Беседа потекла более плавно, мадам Леконт тактично расспрашивала Чонгука о жизни в Корее, желая из первых уст узнать, что там происходит. Если бы не азиатская внешность, маму Тэхёна вполне можно было бы принять за истую француженку, настолько она влилась в чужое общество. Тем не менее, она никогда не забывала о корнях, и как только представлялся случай, разузнавала о делах на родине. Она ставила себе в заслугу тот факт, что ее дети прекрасно владеют корейским, за что были (Тэхён уж точно) весьма ей признательны. Чонгук отвечал на ее вопросы, во все время разговора ловя на себе влюбленные взгляды Тэхёна. Чонгук только недавно уразумел, что Тэхён назвал его «любовью всей жизни», и, вспомнив об этом эпизоде, густо побагровел. Внезапно затренькал чей-то телефон, и мадам Леконт, взглянув на свой, вышла из кухни, чтобы ответить на звонок. – Mon petit bébé, – прочирикал Тэхён, поедая Чонгука чуть захмелевшими раскосыми глазами, – все в порядке? – Тэхен-и, ты назвал меня «любовью всей жизни». Ты это всерьез? – Более чем. Я не стану бросаться словами по пустякам, Чонгук-и. У меня серьезные намерения по отношению к тебе – более серьезные, чем ты думаешь, – взгляд Тэхёна невзначай упал на безымянный палец левой руки Чонгука. Его сердце затрепыхалось, он в спешке отхлебнул вина, пытаясь справиться с чувством неизмеримой радости, вызванной в нем словами Тэхёна. В это время из гостиной раздался веселый возглас, полный жизни и энергии, бьющих ключом. – Salut les gars! – Эжени вихрем ворвалась на кухню, налетая на брата, снимая очки с его головы и водружая их на свою. Задушив в объятиях Тэхёна, девушка, как неконтролируемый степной пожар, перекинулась на Чонгука, нисколько не заботясь о церемониях. Пару месяцев тому назад Эжени присутствовала на одном из созвонов, так что Чонгук успел составить о ней кое-какое представление. Ее душа была нараспашку и устремлялась к людям, она всегда говорила начистоту и поступала так, как сама считала правильным. Вдобавок ко всему, она тараторила, как пулеметная очередь, перемежая корейские слова французскими, а еще души не чаяла в старшем брате. – Maman печет шарлотку! – изумилась Эжени, складывая ладони на уровне груди, как в молитвенном жесте. – В шесть часов мне нужно на смену, – хныкнула девушка, наблюдая за тем, как Тэхён наполняет ее бокал. – Работать в такую погоду! И где, спрашивается, справедливость? – надув ярко накрашенные губы, обратилась она к парням с риторическим вопросом. – А до этого зубрить квантовую теорию поля, что является не меньшим преступлением, – брякнул Тэхён, поддерживая сестру в ее праведном негодовании. Эжени с энтузиазмом закивала и собралась было вставить еще что-то глубокомысленное, но мадам Леконт потребовалась ее помощь при разрезании пирога, вид и запах которого уже вызывал у всех повышенное слюноотделение. Все четверо расположились за массивным дубовым столом, вкушая дымящуюся шарлотку и смакуя изысканное бордоское вино. Теперь, когда к ним присоединилась неунывающая Эжени, Чонгук почувствовал бо́льшую раскованность. В разговоре затрагивали все понемногу, и ни одна тема, пришедшая кому-нибудь в голову, не оставалась без рассмотрения. Диапазон предметов обсуждения был обширен – от внутриполитической обстановки во Франции и Корее до того, чем «подкармливать» фикус. С недавних пор Чонгук попробовал свои силы в растениеводстве, взгромоздив на подоконник своей квартиры горшок с фикусом. Отныне его живо интересовало все, что имело к вышеозначенному растению хотя бы косвенное отношение. И хотя мадам Леконт не жаловала работу в саду, в доме тут и там можно было наткнуться на разнообразные комнатные растения, в том числе фикус. Обнаруживая больше точек соприкосновения, Чонгук и мадам Леконт почувствовали друг к другу еще больше взаимной симпатии. В самый разгар этого на колени Эжени запрыгнула увесистая британская кошка, и с безопасной дистанции принялась разглядывать Чонгука, оценивая, насколько можно доверять чужаку. Набравшись решимости, питомица совершила «прыжок веры», впоследствии ни о чем не пожалев. Тетёшкаясь с Белль, как звали кошку, Чонгук ощутил ни с чем не сравнимое умиротворение – ему начинало казаться, что он дома. В скором времени мадам Леконт предоставила молодежь самим себе, отправившись на встречу с подругами. – Чем займемся? Может, покажешь Чонгуку свои детские фотографии? – с усмешкой обратилась Эжени к брату. – Ни за что. Там ведь сплошные «нюдсы». – Жаль. Знаешь, глядя на тебя, с трудом верится, что ты тоже когда-то был крохотным сладким пупсом, – Эжени умиленно улыбнулась. – Никогда не понимал тягу родителей фотографировать своих чад au naturel. Я не давал согласия на съемку в таком виде, – угрюмо пробубнил Тэхён. – Ой, хорош брюзжать, – отмахнулась от него Эжени. – Кстати, – робко вмешался Чонгук, – я приехал не с пустыми руками. Тэхён и Эжени с любопытством воззрились на Чонгука, который снял с колен пригревшуюся там Белль и удалился в прихожую, где оставил рюкзак и сумку. – Не слишком-то наседай, – шикнула Эжени, метнув взгляд в сторону почти «приговоренной» бутылки, – тебе Чонгуку еще Старый порт показывать. – Я не смогу. Я так устал, – проскулил Тэхён, потягиваясь, – надеюсь, Чонгук-и поймет меня. – Работаешь за четверых? Тэхён со вздохом кивнул. – Трудяга, – Эжени наградила брата улыбкой сострадания. Чонгук вернулся с коробкой «Дженги» в руках, пролепетав, что это и есть скромный подарок от него. Глаза Эжени разгорелись, и она предложила переместиться в гостиную, что и было осуществлено. Опустившись на ковер цвета слоновой кости, трое приступили к игре, в которой больше всех плошал Тэхён; а один раз почти готовое сооружение порушила Белль, за что была подвергнута остракизму. Впрочем, милосердная Эжени довольно скоро впустила изгнанницу обратно, неусыпно следя за каждым ее жестом. К тому моменту, когда Эжени надлежало выходить из дома, башня с горем пополам была воздвигнута. «Трое в лодке», не считая кошки, еще какое-то время молчаливо взирали на нее в медитативном трансе, как на нечто не из мира сего. Оставшись наедине после ухода Эжени, Тэхён и Чонгук растянулись на ковре, бесцельно смотря в потолок. – Чонгук-и, – утомленно протянул Тэхён, развернув голову в сторону парня, – я обещал тебе променад по Марселю, помнишь? Прости, но, боюсь, силы мне изменили. Чонгук лег на бок, подперев рукой голову. – Это не проблема. Думаю, тебе следует просто отдохнуть и восстановить запас сил. – Это так нелогично – быть в Марселе и просидеть взаперти. – Как по мне, работать на износ, а затем ожидать прилив сил – вот что нелогично, – парировал Чонгук, перекатываясь на живот. Какое-то время прошло за разговорами на полу, затем оба поднялись и проследовали на кухню в поисках пропитания. Белль, лежавшая до того на спине Чонгука, увязалась за ними и грациозно возлегла подле миски, ни на что, конечно, не намекая. Тэхён делегировал кормление питомицы Чонгуку, а сам в это время разогревал вчерашнюю лазанью. Тэхён и впрямь был обесточен – у него даже не нашлось сил на то, чтобы помыть за собой тарелку. Чонгук предложил свою помощь. – Спасибо, – на лице Тэхёна теплилась улыбка, – мой бескрылый ангел, – прошептал он, и Чонгук, приступивший к мытью посуды, ощутил, как руки Тэхёна перехватывают его талию. Прикрыв веки, он хранил молчание, дыша куда-то в затылок Чонгука. Так они стояли, охваченные счастьем, не находя подходящих слов, точно все они были давно исчерпаны. Оба ощущали присутствие друг друга, и этого было достаточно. Десять минут спустя они неторопливо раскачивались на садовых качелях во дворе – Тэхён уронил голову на плечо Чонгука, который держал в руках плюшевого мишку, размышляя каждый о своем. Затем они сделали несколько серьезных и дурашливых фотографий с игрушкой и Белль, которая следовала за ними по пятам, задавшись целью украсить своей сиятельной особой чуть ли не каждый кадр. Еще через час они очутились в спальне на втором этаже, где Тэхён под теплым крылом Чонгука слушал, как тот сочиняет для него уютные сказки на сон грядущий. Тэхён посмеивался вполголоса, прижимаясь плотнее, впервые за долгое время позволяя себе расслабиться и затонуть в чужой нежности. Ночник в форме полной луны распространял мягкий желтовато-оранжевый свет; голос Чонгука понемногу усыплял Тэхёна, успокаивая, окутывая с головы до ног. – Спасибо, что выбираешь меня, – шепотом произнес Тэхён, заглядывая в блестящие глаза напротив – вся Ланиакея отражалась в их глубине. Чонгук поцеловал Тэхёна в висок, и уже через пятнадцать минут оба забылись сном праведников, не слыша запоздалого возвращения Эжени и мадам Леконт. Утром следующего дня Тэхён и Чонгук, проснувшись ни свет ни заря, застали на кухне еле функционирующих женщин, только-только продравших глаза. Было видно, чего им стоят столь ранние пробуждения, и на контрасте с ними парни прямо-таки источали волны бодрости и энергии. Немудрено, если отключиться примерно в девять и без помех проспать всю ночь. Когда со сборами было покончено, мадам Леконт растрогалась и вручила Чонгуку красное «Шато Марго», чем едва не повалила бедолагу с ног. Чонгук, поблагодарив, принял щедрый дар и, обнявшись на прощание с Эжени и мадам Леконт, вопросительно взглянул на Тэхёна. Когда за женщинами закрылась дверь, он сказал: – Мой отчим занимается экспортом вин, вот почему вина в нашем винном погребе хоть отбавляй. Именно поэтому, в числе прочего, я так люблю сюда возвращаться, – пояснил Тэхён и, взяв Чонгука за руку, провел его в означенный погребок, дабы урвать бутылку для себя любимого. Там в винном царстве их настигло неукротимое желание поцеловать друг друга, и после очередных месяцев томления поцелуй этот был слаще любого из вин. – Скажи мне, что ты свободен и едешь со мной в Париж, – выдохнул Тэхён в полуоткрытые губы. Чонгук был свободен, по меньшей мере, до тех пор, покуда не решит явить миру очередное произведение писательского искусства. – Пока срок действия туристической визы не разлучит нас? – тихо хихикнул Чонгук, гладя Тэхёна по волосам и спускаясь к затылку. – Чертовы правила, – процедил Тэхён, – я тебя спрячу и никому не выдам, только будь со мной. После обеда они сели на скоростной поезд до Парижа, и Тэхён без умолку трещал о том, что в следующий раз, когда их занесет в Марсель, они непременно поглазеют на Старый порт, замок Иф и далее по списку. Чонгук, внимая, в то же время в радостном предвкушении ждал встречи с городом, который однажды сделал его самым счастливым человеком. Теперь, зимой, столица предстала перед Чонгуком в новом, чарующем свете, но все такая же искрящаяся и дарующая надежду на счастливое будущее. В первую очередь Чонгук и Тэхён отправились в квартиру последнего, где побросали свою поклажу и немного отдохнули после поездки. Чонгук помнил здесь все до мельчайших подробностей, без усилий воссоздавая в памяти месторасположение той или иной вещи. Белоснежная статуэтка «Давида» в миниатюре гордо высилась на той же полке с книгами, освежая в памяти один занятный эпизод. В их последнюю ночь Чонгук, одурманенный вожделением, откинул куда-то не глядя свою футболку, утром обнаружив ее накрывшей «Давида». Чонгук зажмурился – он не мог вспоминать о событиях, имевших место в этой комнате, без приятного внутреннего содрогания. Поглощенный воспоминаниями, он не сразу заприметил новую деталь – над рабочим столом Тэхёна в произвольном порядке были приколоты к стене их с Чонгуком фотографии, сделанные, по ощущениям, столетие назад. – Тэ, это так мило, – взвизгнул Чонгук, приведенный в щенячий восторг. Он лежал на кровати, рука Тэхёна была переброшена через его живот, пока он сам посапывал в шею младшего, лежа на животе. – Что именно, кролик? – Тэхён приподнял голову. – Фотографии на стене. – Я жалею, что мы тогда не сделали больше. Можно было бы выложить в форме сердца. Чонгук разомлел – романтический настрой Тэхёна пришелся ему по душе. – Теперь у нас будет больше времени, – заметил Чонгук. – С тобой мне всегда его недостаточно, – сказал Тэхён, придвигаясь ближе. Понежившись еще немного, они встали, утеплились и вышли на улицу. Чонгук не взял с собой теплые вещи, поэтому теперь на нем красовались зимняя куртка и шапка Тэхёна, что делало его еще более прелестным в глазах последнего. Прогулка началась с того, что Тэхён показал Чонгуку университет, в котором раньше учился, а на данный момент преподавал; потом они сунулись в ресторан паназиатской кухни с негромкой умиротворяющей музыкой и проторчали там полтора часа. К вечеру запорошил снег, и Чонгук остановился, в неподдельном восхищении наблюдая за неспешным танцем кружащихся снежинок. В этот момент его нельзя было отличить от того мальчугана, каким он был в шесть-семь лет, который галопом мчался из дома, завидев в окне первый снег. Снежинки одна за другой таяли на его ресницах и выбившихся из-под шапки волосах, его глаза сверкали, а на лице играла детская улыбка; Тэхён, будучи свидетелем чонгукова превращения в ребенка, едва не задохнулся от нежных чувств. Будь он один, он, вероятно, не придал бы снегопаду большого значения – снег выпадает каждый год, чему дивиться? Рядом с Чонгуком, однако, все приобретало особый смысл, все было важно. Тэхён, не удержавшись, взял его за руку и поцеловал в щеку. Чонгук просиял. Они зашагали дальше, пересекая улицы вечернего Парижа, не разнимая рук, и прежде чем вернуться домой, заглянули в кондитерскую неподалеку. Стряхнув в подъезде снежинки и зайдя в квартиру, парни вынули из пакета две упаковки пирожных и заварили травяной чай, распространяя аромат душистой мяты по всей кухне. Чонгук приземлился к Тэхёну на колени, и оба принялись скармливать друг другу одно лакомство за другим. Тэхён то и дело щипал Чонгука за талию, пока тот обнимал его за шею, поднося ко рту какой-нибудь мадлен. Тэхён удовлетворенно урчал, ласково называя Чонгука своей сладостью и вишенкой на торте, заставляя того млеть от восторга – медоточивые речи таяли у Чонгука во рту, будто самое сладкое пирожное. – Мой сладкий, – улыбнулся Тэхён, быть может, в тысячный раз за день, – у меня есть для тебя небольшой подарок. Они прошли в спальню, и Тэхён, выдвинув один из ящиков стола, извлек черную квадратную коробку, передавая ее в руки Чонгука. – Я надеюсь, тебе понравится. Наденешь это для меня? – спросил Тэхён, самую малость волнуясь. Чонгук промычал невразумительное «угу», продолжая разглядывать черный бархатный чокер с мелким жемчугом посередине. Мгновение спустя Чонгук обвил руками шею Тэхёна, в беспорядке рассыпая поцелуи по его лицу, пока на нем не осталось ни одного участка, которого бы не коснулись губы Чонгука. *** – Mon lapin, вчера я подзарядился и сегодня готов на подвиги. Если ты понимаешь, о чем я, – выйдя из душа, известил Тэхён, шаловливо улыбаясь. Чонгук дожидался его в спальне и, уже высушив волосы, надел чокер. – К чему Вы клоните, месье? – включил недотрогу Чонгук, приподнимая подбородок, давая Тэхёну возможность насладиться зрелищем своей перехваченной чокером шеи. – Разве Вам невдомек, что до свадьбы – ни-ни, – когда на Чонгука находил стих поиграть, он становился во сто крат заманчивее, так что Тэхёну стоило больших усилий держать себя в руках. – Нет ничего проще. Мы во Франции, забыл? – у Тэхёна имелся убедительный козырь в рукаве. – Ах да, Франция... падение Бастилии, революции, оплот свободы, – умышленно растягивая слова и время, блеял Чонгук, притворяясь, будто не замечает обращенных на него голодных глаз. С каждым оброненным словом Тэхён сокращал расстояние между собой и Чонгуком, и тот поглядел на него с вызовом. – Я хочу получить свой самый сладкий десерт. Сядь мне на лицо и сломай мне шею, – дыхание Тэхёна тяжелело, его ладонь плавно скользила по щиколотке Чонгука к колену и дальше наверх. Чонгук почувствовал ставшее знакомым покалывание в пальцах – приятное ощущение, которое всегда возникало, когда Тэхён прикасался к нему нежно и распаляюще одновременно. – Не давай мне заткнуться как можно дольше, – Чонгук привлек Тэхёна к себе за затылок, соединяя их губы в долгоиграющий поцелуй. Через несколько минут вскарабкавшись на Тэхёна и ощутив всю полноту своей власти, Чонгук довольно скоро вошел во вкус. Тэхён поощрял его чуть ли не сразу войти в его рот на всю длину, утягивая Чонгука на себя за ягодицы. В таких условиях сложно было устоять перед соблазном не затрахать рот Тэхёна до такой степени, чтобы какое-то время спустя он не смог связать двух слов. На подступах к разрядке Чонгук окончательно отпустил вожжи самоконтроля, в исступлении толкаясь на максимальную глубину и крепче вжимаясь бедрами в тэхёнову шею. Резкий отрывистый возглас ударил по слуху, Чонгук крупно задрожал, и стук его сердца, отдающийся в ушах, оглушил его самого; кончив, он сполз с Тэхёна и в изнеможении обхватил себя руками за живот, стремясь усмирить колотившую его дрожь. Тэхён смотрел на него осоловелыми глазами, чрезмерно довольный тем, что Чонгук едва не придушил его. Он объездил его вдоль и поперек, и это чувство полной подвластности кому-то, кто плохо собой владеет, захватило Тэхёна с головой. Чонгук обхватил ладонью член Тэхёна и лишь диву дался – он не совершил и пары движений, как семя брызнуло на его напрягшийся торс. – Тэ, ты вправду находишь это столь возбуждающим? – спросил Чонгук, задаваясь вопросом, неужели Тэхёну действительно нравится быть покорным. – Спрашиваешь. Будешь теперь каждую ночь так скакать, иначе я не засну. После они целовались, переплетая языки, в промежутках предлагая позиции, которые каждый хотел бы испробовать, пока не взвинтили себя заново. В эту ночь позы сменялись одна другой с кинематографической скоростью, каждый угол был наводнен жгучими стонами, а изощренность обоих не ведала границ. В заключение Чонгук оказался втиснут в стол спиной к Тэхёну, опершись ладонями на поверхность и уложив голову на его плечо. Тэхён становился совсем неуправляемым, стоило Чонгуку жалобно простонать «хён», чем он пользовался без каких-либо угрызений совести, слабо улыбаясь, пока Тэхён вбивался в его тело с завидным остервенением. Он басовито шипел, кусался и уснащал свою речь отборной французской бранью в особенно пиковые моменты. Чонгук не разбирал ни слова, интуитивно догадываясь о значениях, и подавался бедрами назад, пока рука Тэхёна, крепко зажав его член, водила по нему отточенными движениями. То была фееричная ночь: бездонное море нерастраченной любви; жар молодых тел; присущая лишь их возрасту страстность; мелодичные звуки, идущие из глубины сердца, – все сплелось в единое неразрывное целое. *** Недели пролетали одна за другой, хлопотные дни следовали за сумасбродными ночами, Тэхён и Чонгук теряли счет времени, умопомрачительно быстро влюбляясь друг в друга. Теперь утомленного рабочими заботами Тэхёна дожидался дома его славный Чонгук-и. Как правило, ужин был уже накрыт, но иногда, когда Чонгук был не в настроении готовить, они выбирались куда-нибудь или заказывали доставку. Тэхён познакомил Чонгука со своими друзьями, и порой они вместе гуляли, обедали, играли в игры, и в целом здорово проводили время. На первых порах Чонгук испытывал неловкость из-за незнания французского и неспособности вследствие этого принимать деятельное участие в разговоре. Однако среди франкоязычных друзей Тэхёна двое, подобно ему, владели еще и корейским – Юнги и Жак, с которыми Чонгук весьма быстро нашел общий язык. Когда Тэхён и Чонгук ленились и оставались дома, то либо читали, либо играли, либо смотрели фильмы, либо танцевали под джазовую музыку прошлого века. Тэхёну нравилось думать, что в предыдущем столетии он был исполнителем джаза, поэтому для создания антуража он скупал виниловые пластинки, устанавливал их на проигрывателе, и, схватив Чонгука в охапку, кружил его в танце. Плавные движения и нежные прикосновения говорили о чувствах красноречивее всяких слов, вот почему Тэхён и Чонгук так любили этот танец, посредством которого признавались друг другу в любви. Порой выдавались совершенно особенные моменты, когда Чонгук, не произнося ни слова, садился к Тэхёну на колени, и они какое-то время молчали по душам. Всю жизнь Чонгук прилежно старался заслужить любовь, не осознавая, что достоин быть любимым по праву рождения, как всякий человек на планете. Эта мысль все еще была для него в новинку, и для того чтобы свыкнуться с ней, требовалось время. Тэхён же работал над тем, чтобы безоговорочно принять слабую, беспомощную часть себя, которую он привык маскировать за внешней силой. Он чаще позволял себе проявления слабости, не упрекая себя за нее, шаг за шагом приходя к заключению, что ему нет нужды разыгрывать роль несгибаемого Атланта. Иногда они озвучивали приходившие в голову озарения вслух, делились опасениями и страхами, отмечая, что те уже не кажутся столь неподъемными, ведь теперь они есть друг у друга и могут справиться, объединив усилия. ... Однажды вечером Тэхён в крайне экзальтированном состоянии ввалился в квартиру и, застав Чонгука на кухне, подхватил его и начал кружить, как в безумном вихре. Тот опешил, но, видя Тэхёна, источающего радость и свет каждой клеткой тела, мило рассмеялся. – Душа моя, солнце мое, любовь моя, – задыхаясь, выпалил Тэхён, ставя Чонгука на землю и хватая его за руки выше локтей. – У меня ошеломительные новости. Чонгук преданно смотрел в глаза напротив, выжидая. – Помнишь, я рассказывал тебе о сотрудничестве нашего университета с Сеульским? Чонгук кивнул. Разумеется, он помнил. Он запоминал все сказанное Тэхёном и мог повторить каждый слог. – В Сеульском университете открывают новую кафедру узкой специализации. У них острая нехватка преподавателей с нужным образованием. В общем, – Тэхён перевел дух, – меня, Юнги и Жака приглашают туда на постоянное место работы. Первым неосознаваемым импульсом Чонгука было вскрикнуть, но он обуздал себя и продолжил внимательно слушать. – Им требуются преподаватели со знанием французского и корейского. Вот мы втроем и будем, по сути, первопроходцами, – Тэхён взял Чонгука за руки, сгибая их в локтях и притягивая к груди. – Где вы будете жить? – О, это не проблема. Университет взял на себя обязательство доплачивать нам, чтобы мы могли снимать квартиры, более того... – Хочешь жить со мной? – осведомился Чонгук, с непоколебимой решимостью заглядывая в глаза Тэхёна. – Я бы хотел жить с тобой под одной крышей больше, чем что-либо еще. Но я не уверен в том, насколько это правильно с точки зрения... Чонгук приложил указательный палец к губам Тэхёна, впервые видя парня настолько потерянным. – Я предлагаю тебе этот вариант, потому что выбираю тебя. И хочу знать твое решение. Просто ответь: да или нет? Тэхён с трогательной нежностью перецеловал пальцы Чонгука, а затем привлек его ближе к себе. – Да, конечно да. Я тоже выбираю тебя. И это неизменно. После ужина они уселись на кровать, чтобы обсудить переселение Тэхёна более детально. Чонгук сидел, прислонившись к спинке и расставив ноги, меж которых вписался Тэхён, которому Чонгук массировал плечи, разгоняя накопившуюся усталость. – Чонгук-и, ты ведь меня уже знаешь – буду приходить голодный и измочаленный. На нас троих возложили ответственность разработать с нуля учебный курс! – завывал Тэхён, интонацией напоминая обиженного ребенка. – Неважно, в каком состоянии ты будешь приходить. Главное – приходи, – голос Чонгука звучал размеренно и спокойно, проливаясь целебным бальзамом на душу. – В первое время, Тэхён-и, тебе придется непросто еще и потому, что ты будешь скучать по семье и друзьям, всему тому, что оставляешь здесь. Я знаю, каково это. Но ты всегда можешь положиться на меня. Я буду рядом, – Чонгук запечатлел поцелуй на затылке Тэхёна, вспоминая собственный переезд из Пусана в Сеул для поступления в университет. Чимин тоже был родом из Пусана и обосновался в Сеуле на два года раньше своего товарища, и без поддержки Чимина Чонгук, наверное, сошел бы с ума в столице. – Моя тихая пристань. Что я сделал в прошлых жизнях, чтобы заслужить тебя? – произнес Тэхён, откидываясь спиной на грудь Чонгука. Тот улыбнулся, обнимая Тэхёна за шею. – Ты прав, семья... но я могу навещать их время от времени... друзья... жаль, конечно, но ведь Юнги и Жак едут со мной, кроме того, кто сказал, что я не смогу обзавестись новыми? И еще, – Тэхён приподнял голову и взглянул на Чонгука, – меня распирает желание познакомиться с твоими. Чонгук принял задумчивый вид. – Намджуна ты уже знаешь, он знаток своего дела и приятный собеседник на любые темы. Насчет Чимина – он большой скептик, но при этом славный малый. Мы прошли сквозь огонь, воду и медные трубы, и я знаю, что на него можно рассчитывать. А Хосок... он испытанный друг, но иногда грешит тем, что задает вопросы чересчур интимного характера, – Чонгук сконфузился, – к примеру, ему ничего не стоит спросить, какая твоя любимая поза в сексе. Издержки профессии, надо полагать. – Они мне уже симпатизируют, – хохотнул Тэхён. – Если серьезно, Чонгук-и, у меня есть приличный опыт взаимодействия с самыми разными людьми, с границами у меня тоже все в норме. Так что, надеюсь, мы сдружимся. ... Чонгук возвращался в Корею, точно в новый неизведанный мир, к которому еще предстояло привыкнуть. Париж за несколько месяцев стал по-своему родным, въевшимся под кожный покров. До воссоединения оставались считанные недели, и оба вели обратный отсчет – Тэхён в телефоне, а Чонгук в предвкушении вычеркивал дни в перекидном настенном календаре. Когда подкрался день икс, Чонгук подскочил с кровати до первых петухов, чтобы встретить Тэхёна в аэропорту. Его сердце заходилось от счастья, все валилось из рук, и он едва мог проглотить кусок за завтраком. В такси ему чудилось, будто водитель преднамеренно ведет машину на предельно низкой скорости, с тем чтобы довести Чонгука до белого каления. Тем не менее, запальчивый пассажир был доставлен на место даже раньше времени приземления самолета. От приятной нервозности, завладевшей им, Чонгук не знал, куда податься. Он то падал на сидение, то вновь вскакивал, то доставал телефон, то снова прятал его в рюкзак. То, чего он жаждал всей душой, вот-вот претворится в жизнь, станет явью, обретет плоть и кровь – не сон ли это? Когда на горизонте замаячил знакомый силуэт, Чонгук ощутил, как земля уплывает из-под ног, и предметы вокруг становятся какими-то расплывчатыми, ускользающими. – Заведем собаку, которую ты хотел, и поедем колесить по стране. Как тебе затея? – таковы были первые слова Тэхёна по прибытии. – Может, в другой последовательности? – очнулся Чонгук и засиял ярче восходящего солнца. – А что, путешествовать с животными нельзя? Как досадно, – вздохнул Тэхён, пока ладони Чонгука покоились на его груди, а сам он держал младшего за талию, другой рукой перебирая отросшие пряди. Чонгук прижался плотнее. – Я люблю тебя, – прошептал он на выдохе. Он сохранил эти сокровенные слова для Тэхёна, произнеся их так, словно оберегая пламя свечи от порывов вероломного ветра. – Я люблю тебя, – отозвалось эхом. Оба в один и тот же момент поняли, что совершили самый важный выбор в своей жизни.