Воля Зоны

      Сквозь негу сна слышалось неспешное тиканье часов бабушки, чувствовалось тяжёлое, приятное одеяло, которое было только у бабушки в деревне! Казалось, что вот-вот подойдёт бабуля и разбудит, позовёт на вкусный завтрак: пышные блинчики с вареньем из смородины и горячий чёрный чай. Хотелось скорее открыть глаза, увидеть бабулю, покушать её еду, а после… побежать на улицу к друзьям, которых тоже подняли спозаранку. Паша даже чувствует нежное прикосновение к своему плечу и сонно раскрывает глаза, щурится. Но вместо бабули перед ним на краю кровати сидел мужчина. Глаза еле-еле фокусируются на его силуэте. Паша приподнимается на локтях, те дрожат. Судя по знакомым коврам на стене, советским огромным настенным часам и стеклянным шкафчикам, Паша вновь был в импровизированной квартирке Ходемчука, хотя он все ещё чувствовал призрачное присутствие Костенко. Он честно пытался напрячь мозг и вспомнить, как здесь оказался, и почему перед глазами всё плывет, но сидящий рядом мужчина решил напомнить ему сам. — Я нашёл тебя в четвертом блоке у реактора. Услышал, как ты звал меня, а когда пришёл, то ты уже лежал без сознания.       Зрение, наконец, сфокусировалось. Перед Вершининым сидел Валерий. И Паша, кажется, вспоминает свою недавнюю истерику… А ещё в памяти четко отражался образ Сергея. Он покосился на Ходемчука, надеясь, что тот никак не мог увидеть эту оголённую слабость Вершинина наедине с фантомом. А то совсем жалко выходит. Ходемчук смотрел на него так же, как и прежде, только теперь на его лице отражались жалость и беспокойство. — Кажется, твой организм не очень хорошо справляется с радиацией. Хотя я предполагал обратное: Зона должна была защитить своего… носителя, но всё пошло не так, — Ходемчук протянул Паше стакан с молоком и пару таблеток.       Вершинин проигнорировал формулировку «носитель Зоны», его больше заинтересовали белые плоские шарики, которые ему предложили. — Это что? — Это йод. В таблетках. Поможет твоему организму защититься от радиоактивного поражения.       Паша недоверчиво смотрит на Ходемчука. Он прекрасно знает, что такое радиация и насколько она опасна. Просмотренные документальные фильмы, новости и прочитанные книги ясно дали ему понять, что бывает при облучении. Человек просто гниёт заживо. Внезапная тревога заставила парня отбросить одеяло в сторону и посмотреть на свои ноги. Кстати говоря, лежал он без штанов. Ноги были самыми, что ни на есть, обычными. Картинки с почерневшими конечностями вышли из головы так же быстро, как и явилась паническая тревога. Но вот только последняя уходить пока не собиралась. Если сейчас Паша в порядке, то это не значит, что так будет всегда. Он не хочет умереть в мучениях. — Не беспокойся, я создал искусственное антирадиационное поле.       Паша не знал, что за искусственное поле, более того, думать о том, как вообще Ходемчук смог это создать, не хотелось. Глаза сами закрывались, и пока он окончательно не провалился во тьму, взял дрожащими пальцами две таблетки, закинул в рот и запил всё молоком. — Молодец. А теперь отдыхай…       Паша закрыл глаза. Тяжесть с кровати ушла, значит, Валерий исчез. Долгое время не получалось уснуть… На веки будто давили вилами, и всё это отдавалось болью в висках.

***

      Один день сменялся другим… Паша потихоньку шёл на поправку. Уже через несколько дней он мог встать с кровати без головокружения и приступов тошноты. Ходемчук расценил это как принятие организмом сложившихся условий и также успешную адаптацию к ним. Вот только внутреннее состояние Паши он разгадать не мог. Тот часто молчал, когда они проводили время вместе: за обедом, на экскурсиях и прогулках по станции. Валерий рассказывал ему о событиях прошедших лет, показывал, как добраться до первого и пятого реакторов. О последнем, пятом, реакторе Паша не знал, и был удивлен, когда увидел его, да ещё и в идеальном состоянии. Тогда Ходемчук впервые за долгое время увидел Пашины искренние эмоции.       Теперь Паше была доступна практически вся станция. Она казалась огромной… Каждый блок, каждое помещение было пропитано быстротечностью времени, смертью, сожалением и страхом. Вздувшиеся стены и пол в тоннеле №3, ведущем к первому блоку, всем своим видом показывали, насколько же разрушительным был взрыв в ночь с двадцать пятого апреля на двадцать шестое. Смертью несло не только от объектов ЧАЭС, но и от самого Ходемчука. Его глаза были пустыми. Да, они ничем не отличались от глаз живого человека: они были голубого цвета, блестели на свету. Но все же не было той частички, той искринки, без которой его глаза казались потухшими, мертвыми. Пашу это не пугало. Он привык. И даже от фантома, от самой Зоны, исходили тепло и забота. Зона заботилась о нём, как он думал.       После частичного облучения, от которого Паша потерял сознание, Ходемчук больше не давал ему оставаться, где попало (возле центра, в коридорах, во втором блоке). Он на время отдал собственную квартиру со всеми удобствами. У Паши были даже ванная и туалет. Там Паша прожил до декабря.       Жизнь на станции не была скучной. Он читал книги, что лежали на полках в квартире Ходемчука. Там, в основном, была русская классика, и Вершинину нравилось читать, лежа на диване и попивая горячий чёрный чай. Особенно хорош был Достоевский и Лермонтов. Также Паша помогал Валерию с уборкой. Они восстановили комнату управления, где в своё время командовал сам Анатолий Дятлов. Вершинин многое читал об аварии на Чернобыльской станции. Почти все источники твердили о том, что в аварии виноват Дятлов и его начальство: Брюханов с Фоминым. Он хотел узнать мнение Ходемчука, но при упоминании этих фамилий у Валерия опускались плечи, а тяжелые, густые брови сдвигались к переносице, образуя морщинки на лбу. «Не хочу об этом вспоминать» слышал Паша и вмиг затихал, понимая, что возможно это больная тема для мужчины. Но, несмотря на это, Валерий охотно рассказывал Паше о своей жизни до аварии. Валерий проживал в селе «Копачи» вместе со своей семьей. Паша вспоминает, как они с ребятами проезжали на волге мимо «Копачи». Там ничего не было. Только трава. Такая же тишь была и на душе у Паши. Ему казалось, что он переступил через точку невозврата, дошел до вечного, в котором ему придется жить, в лучшем случае, ещё пару десятков лет, пока Чернобыльская радиация не растворит его кожу и кости. Но такой исход Паше казался правильным: он единственный виноват в том, что произошло, и такое наказание по праву принадлежит ему одному.

***

      Пока Паша зачеркивал «первое декабря» в календаре, висящем на стене в коридоре, он думал, что это утро, должно быть, выдалось снежным. Он не выходил на улицу уже несколько месяцев с момента «ухода в реактор», поэтому о погоде ему известно не было. Он заметно побледнел, исхудал, отчего скулы на лице стали ещё острее. Его, конечно же, хорошо кормят здесь. Ходемчук каждый день готовил для него обед и ужин. Эта еда правда была настоящей: и по виду, и по вкусу. Паше лишь не хватало свежего воздуха и солнечного света, и Валерий об этом знал. Уже не было смысла держать парня взаперти, он никуда не уйдёт. — Добрый день.       Валерий любил возникать внезапно. Паша к этому привык не сразу: первые месяцы он пугался, вздрагивал, отпускал громкое «твою мать»… А сейчас воспринимал нормально, максимум могло дыхание перехватить из-за внезапно раздавшегося голоса. — Привет, — Паша надевает колпачок на ручку и полностью поворачивается к Валерию, — Первый день зимы. — Да, точно, — Ходемчук улыбается, заглядывая за спину Вершинина, чтобы увидеть календарь, — И вправду, уже зима. Тебе не холодно здесь? — Если только ночью. — Экономия энергии. Знаешь же, у нас не совсем законный способ получения электроэнергии и воды. Если заметят, что кто-то качает электричество со стороны… — Да подумаешь… Законы созданы обществом для общества, а мы живём где-то вне.       Да… С приходом Паши на станцию пришлось многое что поменять: провести водопровод, электричество, — всё для комфортного человеческого проживания. Ходемчуку было важно состояние Паши, ведь он носитель ужасающей силы. Он частичка Зоны, как и Валерий. Они практически одно целое со станцией и с нейронным радиоактивным полем. О своих Валерий привык заботиться. Провод электричества и воды к станции не был сложным. Учитывая силу Ходемчука, он мог запросто запудрить сознание электрикам и монтажёрам из близлежащих деревень, и, о чудо, они как миленькие провели трубы, установили сместители, в общем, сделали так, как хотелось Ходемчуку. К началу ноября у Паши уже была вода и тепло. А ещё теплая одежда. Потребность позаботиться, укрыть и защитить, возможно, была вызвана воспоминаниями Ходемчука о собственных детях. Он делал для них всё: научился плести косички дочери, с сыном он делал различные игрушки из дерева, забирал их обоих из сада и школы… В один момент Валерий потерял всю семью, но потом появился Паша: беззащитный подросток, незнающий ничего о завтрашнем дне, упёртый, но в то же время покладистый. Именно тогда, когда пришёл Вершинин, у Валерия всплыло давно позабытое чувство… Родительская забота и любовь. Вот и сейчас, глядя на увядающее чадо, Ходемчук не мог сидеть, сложа руки. — У нас своё государство, если можно так выразиться, только форма правления несколько иная, — Паша усмехнулся, но ничего не сказал. Он обогнул Валерия, подошёл к столу и поставил ручку в стакан с карандашами. Валерий продолжил, — Знаешь, Паш, я тут подумал, не хочешь прогуляться? — Опять? Мы же уже всё обходили здесь. — Нет, ты не понял. Прогуляться на улице.       Паша замер на миг, а потом повернулся к Валерию с полной надеждой в глазах. Он только сейчас заметил в руках Ходемчука аккуратно сложенную одежду. Кажется, Паша не видел мир вечность. Только лишь серые стены станции, белые коридоры и противный свет. Он даже забыл, что что-то существует за пределами этих стен. — Померь куртку и штаны. Зеркало возле дивана, если что, — Ходемчук улыбнулся, будто вновь ожившему Паше, и направился к выходу из комнаты.       Паша коротко кивнул. Дождался, пока Ходемчук исчезнет и начал рассматривать принесённые вещи. Самая обыкновенная куртка с белыми полосками на рукавах и чёрные, тёплые штаны. Уже переодевшийся, он подошёл к зеркалу. Ничего особенного. Просто вещи. Паша стянул куртку и посмотрел на себя. — Твою мать…       Вокруг глаз вились черные вены, уходящие к вискам. Сами глаза тоже поменялись. В них ничего не осталось от Паши Вершинина. Они были полностью черными.       Колени Паши подогнулись и он упал на ковер. Сердце забилось в бешеном темпе и ему снова стало страшно. Тот самый страх, что застал его врасплох у реактора, вернулся. Голова снова начала болеть, а воздуха в комнате стало катастрофически мало. — Паш? Что с тобой?       Валера зашёл в комнату. Паша же уже завалился боком на пол. — Эй? Паша?       Мужчина подбежал к нему, крепко схватил его за плечи, поднимая, Паша же зажмурился и вообще стремился отвернуться от призрачных глаз. — Я так больше не могу… Что со мной происходит? Что вы со мной сделали? — Паша тяжело дышал, сердце заходилось в безумном темпе, норовя выскочить из грудной клетки и убежать куда-нибудь очень далеко, желательно в Москву… к родителям… — Успокойся! Что с тобой случилось? Объясни, что-то болит?       Валера же перепугался не на шутку. Пашу, конечно, клинило, за тот промежуток времени, пока он здесь, но такого давно не было. — Все болит… Голова… Я не могу… Что вы сделали с моими глазами? Почему они чёрные? Я хочу домой… — Слезы катятся по щекам, Паша чувствует их солёный вкус на губах и думает, что хоть что-то человечное от него осталось. — Паша, это Зона внутри тебя. Она так проявляется, — Будто ребёнку объяснял Валерий. — Блять, ну зачем я вам? Почему вы меня не отпустите? Я хочу домой… Меня, наверное, уже все обыскались…       Паша даже не пытался вырваться из хватки, но чужие руки все ещё сжимали худые плечи. Ходемчук замолчал. Он ведь не мог прямо сейчас рассказать всё Паше, для чего он здесь и почему. — О нет, мой друг. Дома думают, что тебя уже давно нет. Тебя никто не ищет.       В ответ на Пашины вопросы вдруг раздаётся заботливый голос. Это был не Ходемчук.