Madness

Вам знакомо это ощущение? Когда всё вроде бы хорошо. Даже слишком хорошо. Как будто жизнь, наконец, решила проявить милость, подарить передышку, тёплый вечер, добрые слова, светлые планы на завтра. И вы вроде бы должны радоваться. Всё к этому располагает. Но вместо радости - тревога. Что-то внутри не даёт расслабиться. Будто каждая крупица счастья будет отнята с удвоенной жестокостью. Будто за каждой улыбкой обязательный удар. И вы ловите себя на мысли: «Нельзя радоваться слишком сильно. Иначе будет хуже». Чимин знал это чувство наизусть. Оно было с ним всегда. Даже сейчас, когда он впервые за долгое время чувствовал себя в безопасности. Когда они с Хэвон собирались начать новую жизнь. Он сидел на кухне, слушал, как она возится с посудой, и ощущал… напряжение. Не радость. Не облегчение. А острую, почти физическую настороженность. Будто сейчас распахнётся дверь, и всё рухнет. «Это из-за твоих детских травм» как-то сказал Намджун. Это было ночью. Они сидели вдвоём, и Чимин рыдал в его объятиях. Не от боли. От счастья. И это пугало его до дрожи. Он не привык к счастью. Не знал, как его держать в руках, чтобы не сломать. Поэтому вместо того, чтобы просто быть, он ждал подвоха. И даже сейчас, когда всё наконец начинало складываться, что-то внутри шептало: «Осторожно. Это не навсегда». С самого утра что-то снова терзало Чимина изнутри. Привычная тревога не отступала, будто зацепилась за него когтями и не хотела отпускать. Он знал, всё пройдёт, стоит лишь покинуть этот город. Как только они попрощаются с этими стенами, с запылёнными улицами, с воспоминаниями, в которых больше боли, чем тепла, всё станет легче. Нужно просто сесть в самолёт. Раз и навсегда. Он жевал тост, мысленно проверяя список дел, когда услышал её голос: — Чимини? Он поднял глаза. Мягко, вопросительно. — М? — Ты же знаешь, я люблю тебя, — сказала Хэвон спокойно, но с такой искренностью, что у него на секунду перехватило дыхание. — И если ты вдруг не хочешь уезжать… — она положила ладонь на его руку, — я пойму. Он хотел что-то сказать, но она не дала, просто смотрела с нежностью и тревогой. Вчера, когда он ворвался в квартиру с той безумной, счастливой решимостью, она радовалась, как ребёнок. Но сегодня… она начала сомневаться. А вдруг он делает это только ради неё? У Чимина здесь всё-таки есть жизнь. Пусть не идеальная, но его. Работа. Знакомые. Агата, вечно кричащая на него, как родная сестра. И… Джунхо. Да, даже он. Тот самый, который вроде бы "влюблён". Может, он и правда неплохой. Заботливый, настойчивый, немного странный, но, кажется, он действительно заботится о её мальчике. А она? Хэвон. Она ведь сама выбрала себе судьбу. Того мужа. Ту боль. Сама осталась, сама терпела. У неё был выбор. Всегда. Она могла уйти, собрать вещи и спасти себя. Но жалость и глупая надежда, что человек может измениться, что любовь всё исправит - держали её слишком крепко. Теперь, когда она наконец решилась сделать шаг в сторону новой жизни, возник другой страх: а не отнимает ли она у Чимина что-то важное? Она взглянула на него, взрослого, но всё ещё такого ранимого. Он ел тост с видом уставшего котёнка, и у неё сжалось сердце. Может, у неё уже не будет новой любви. Но она может подарить её всю ему. Всю себя. Названному сыну. А потом, возможно… внукам. И этого, наверное, достаточно. — И я тебя очень люблю. Больше, чем кого-либо, тётя, — тихо, почти шёпотом, ответил Чимин, прожевывая кусок тоста и сжимая её ладонь обеими руками. Его голос дрожал от искренности. — Всё будет хорошо, слышишь? С нами всё будет хо-ро-шо. Он выговаривал это слово по слогам, как заклинание. И в каждом слоге было: вера, страх и надежда. Хэвон засмеялась, легко, с той самой материнской добротой, что не требует крови, чтобы быть родной. — Я верю тебе, милый, — прошептала она и провела рукой по его светлым волосам, мягко, как будто благословляя. — Доедай, — добавила уже строже, в своём обычном, тёплом стиле. Чимин улыбнулся и откусил ещё кусочек тоста, медленно прожёвывая, чтобы задержать этот момент, простую, мирную сцену, такую редкую в его жизни. После завтрака, сопровождаемого её привычным: «Моё ты солнышко» и поцелуем в макушку, он быстро собрался. Оделся на автомате, в голове был гул. И пока завязывал шнурки, сердце билось где-то в горле. Когда он вышел из дома, утренний воздух обжёг щеки. Было свежо, даже приятно. Но внутри... внутри всё сводило в комок. Живот сжимался , то ли от слишком сытного завтрака, то ли от нарастающей тревоги, будто где-то рядом, за поворотом улицы, уже стояло что-то. Что-то, о чём пока лучше не думать. Но что уже чувствовалось кожей, дыханием, в гулком ритме его сердца. Чимин шёл быстро, почти бежал, будто каждая секунда могла что-то изменить. Он надеялся застать Джунхо в магазине, нужно было уладить всё побыстрее. Но, как назло, начальника на месте не оказалось. Это его не удивило. И, как оказалось, не расстроило. Они всё же поговорили по телефону. Голос Джунхо был как всегда уставшим, слегка раздражённым, но в конце неожиданно мягким. Решили, что Чимин может отправить документы по почте. А деньги… будут. Когда-нибудь. «Как только так сразу». Ему было всё равно. Деньги - это не главное. Он уже решил: дом пойдёт с молотка. Всё, что внутри, тоже. За любую цену, лишь бы поскорее забыть это место. Стереть. Сделав всё срочное, он впервые за долгое время позволил себе остановиться. Он открыл карту в телефоне и направился в сторону центра. Сегодня у него была особая миссия. Послезавтра день рождения Хэвон. Они почти никогда не праздновали праздники. День рождения в их доме был днём, когда хотелось исчезнуть. Он помнил один такой день особенно чётко: букет цветов, подаренный коллегами, раздавленный тяжелыми сапогами… И потом эти же цветы, которыми её ударили по лицу. Он помнил запах крови, смешанной с ароматом лепестков. Помнил, как она потом целую неделю не выходила из дома, пряча рассечённую губу и царапины на щеке. Теперь он хотел это изменить. Он выберет подарок. Купит свечи. Торт. Цветы обязательно. Такие, какие она любит. Он не просто хочет сделать ей приятно. Он хочет стереть те воспоминания. Перекрыть боль новыми моментами. Светлыми. Настоящими. Она заслужила это. Всё. Хэвон стала для него больше, чем тётей. Она - его единственная семья. Та, что не бросила. Та, кто выбирала его каждый день. Та, кто ни разу не повысил голос. Кто держала его в ночи, когда весь мир разваливался. Кто стала ему матерью, когда родная ушла, решив, что без неё ему будет лучше. Теперь его очередь. Он будет её сыном. Он защитит. Он сделает всё, чтобы она больше никогда не чувствовала себя сломленной. Он будет её гордостью. Её опорой. Её радостью. И он сделает её счастливой. Во что бы то ни стало. Обойдя уже с десяток магазинов, слегка уставший, но не потерявший решимости Чимин вдруг наткнулся на крошечный, почти незаметный магазинчик, затерянный между кофейней и пекарней. Вывеска была облупленной, а витрина пыльной, но что-то в этом месте притягивало, как забытая страница в книге, которую когда-то хотел дочитать. Он вошёл, и оказался в другом мире. Помещение было крохотным, и каждый сантиметр здесь жил своей жизнью. Камни странных форм, причудливые статуэтки животных и богов, фигурки Будды и амулеты, свечи, бусины, подвески - всё это казалось диковинной смесью культур, верований и историй. Полки ломились от цвета и формы, воздух был густ с ароматами трав, пыли и чего-то... древнего. Глаза разбегались, не находя, за что зацепиться. — Вам подсказать? — раздался хрипловатый голос. Пожилой мужчина, сидящий за прилавком, поднял голову. Огромные очки почти съехали с его носа, и он привычным движением вернул их обратно. — Я ищу подарок для тёти. У неё скоро день рождения, — ответил Чимин, робко, не зная, куда смотреть. — Та-ак… — протянул старик, вглядываясь в витрину с амулетами. — Трискелион?.. Нет, слишком резкий. Может, огневица? — Я… не совсем понимаю, — смущённо признался Чимин. — Огневица — очень сильный женский оберег. Отводит дурной глаз, бережёт от зависти, негатива. Но главное - помогает обрести внутреннюю силу. Силу, что ведёт к себе настоящей. Серебро, ручная работа… не просто украшение, а защита, — с теплотой произнёс старик, словно представляя саму Хэвон. И в этот момент Чимин почувствовал: это то самое. — Да! Именно оно! — сказал он, даже не дав старику закончить. — Можете упаковать? Красиво, по-праздничному? Что-то тёплое прокатилось по венам. Он уже представлял лицо тёти, глаза-полумесяцы, её смех, её ладони, обнимающие маленькую коробочку с неожиданным подарком. — Вот, пожалуйста, молодой человек, — мягко сказал старик, протягивая свёрток. — Долгих лет ей жизни. — Спасибо, — только и смог вымолвить Чимин, чувствуя, как в груди что-то расширяется от радости. Бодрость вернулась в ноги. Мир вдруг стал светлее. Он вышел из магазинчика, крепко прижимая коробочку к груди. Это будет лучший день рождения в её жизни. И он начался уже сейчас. Часы на экране телефона показывали 13:05. Чимин решил не терять времени, поймал такси, быстро назвал адрес и опустился на заднее сиденье, прижимая к себе маленькую коробочку с подарком. Он представлял, как вонзится в воздух её смех, когда она откроет упаковку, как свет загорится в её глазах. Нет, не сейчас. Это должен быть сюрприз. Он сдержал себя, спрятал коробочку глубже в карман куртки, как самое дорогое, и повернул голову к окну. Город, серый, упрямо знакомый, насквозь пропитанный воспоминаниями, проносился за стеклом. Каждый поворот, каждая улица будто шептали обрывки прошлого. То, что раньше было фоном к жизни, теперь казалось прощальной открыткой. Прощай, магазин у поворота. Прощай, старая подворотня, где ты когда-то замерзал. Прощай, боль. Всё. Сегодня они уезжают. Насовсем. Впереди новый город, новая глава, новое всё. Без дяди, без Джунхо с его странной заботой, без взглядов, сочувственных, осуждающих, пронизывающих. Только он и Хэвон. Только их выбор. Их дом. Но, как ни старался он отгородиться, тёплая грусть всё равно подкралась. Агата… Намджун. Он будет по ним скучать. Очень. Иногда самые сильные привязанности растут на почве общего выживания, подумал он. Он надеялся, что с ними всё будет хорошо. Намджун всегда казался ему старше не только по возрасту, но и по сердцу. Чимин знал: тот хотел стать отцом. Наверное, через лет пять он уже будет качать на руках младенца в каком-нибудь доме с садом. Агата… она носила броню. Жесткие слова, поднятые брови, язвительность. Но внутри боль. Боль и девочка, которую она всё ещё ждала. Дочку, которую она пока не могла забрать к себе. Всё ещё Тата, не мама. И страх, что «мама» так никогда и не прозвучит. Он закрыл глаза на миг. Представил, как они встретятся снова. Через годы. Возможно, случайно, на вокзале, в кафе, в парке. Взрослые. Спокойные. Своими. И он, Чимин, обязательно обнимет их. Не сдержится. Потому что это будут не просто люди из прошлого. Это будут те, кто выжил вместе с ним. Машина плавно свернула на знакомую улицу, и сердце Чимина затрепетало: они почти дома. Осталось совсем немного. Вдруг в кармане завибрировал телефон. Агата. Он нахмурился, на секунду напрягшись. Может, что-то забыл в магазине? — Тата-а? — растянуто, почти напевая, ответил он, с улыбкой на губах. — Чимин… ты где сейчас? — голос девушки звучал неестественно. В нём было что-то… встревоженное. Резкое. — Эм... еду домой. А что? — Тебя дядя искал. Он зашёл в магазин. Я сказала, что не знаю, где ты. Кажется… он пошёл к вам, — выдохнула она быстро. Улыбка сползла с лица Чимина. Он замер. Воздух стал густым, будто вокруг него что-то сжалось. Сердце резко сменило ритм — гулкое, тяжёлое, будто отбивая тревожный сигнал по всему телу. — Хорошо, — произнёс он машинально, хотя ничего хорошего не было. — Будь осторожен, Чим. Он… не в себе, — прошептала Агата. Он слышал, как она дышит — резко, часто. — Всё нормально, — ответил Чимин твёрдо. Голос был сухим, жёстким. — Нас уже не будет, когда он придёт. Если придёт. Он подчёркнуто выделил это «если», словно сам себе пытался внушить, что всё ещё может быть под контролем. Он резко поднял глаза на водителя: — Вы можете немного подождать? Я быстро. Таксист кивнул. Без слов. Без вопросов. Просто кивок. Чимин отключился. Он почувствовал, как страх начал подбираться сзади, как хищник. Но он не позволит. Не сегодня. Длинными, торопливыми шагами Чимин преодолел лужайку, даже не замечая, как ботинки залипают в мокрой траве. Его сердце билось глухо, но в голове уже стояла тишина. Он остановился у двери. Замер. Она была приоткрыта. Словно раскрытая рана. Свет внутри не горел. Ни одного звука. Ни малейшего движения. И эта тишина... она уже кричала. Чимин дрожащей рукой толкнул дверь. Она издала болезненный скрип, от которого по коже пробежали мурашки. На пороге — чемоданы. Собранные. Сумка тёти. И рядом, на полу, разбитый телевизор. Экран расколот, как и что-то внутри Чимина. Он замер, не в силах даже дышать. Всё его существо сжалось в предчувствии ужаса. Он сделал шаг. Хруст. Под ногами осколки. Осколки тарелок, ваз, стеклянных фигурок. Его жизнь под ногами, хрупкая, разрушенная. Он заглянул в гостиную. И увидел её. Хэвон. Её глаза… открыты. Пустые. Неподвижные. — Хэвон? — одними губами прошептал он, голосом, которого не было. Внутри начало разгораться понимание. Липкое, медленное. Как яд. Он не чувствовал тела. Только боль. Жгучую, ломкую. Плечи затряслись. Лицо исказила гримаса боли. По щекам катились слёзы. Горло сдавило, дыхание рвалось наружу, но не проходило. Он не мог двинуться. Не мог войти. Он был привязан к полу. Камень вместо ног. Ком в горле. В глазах только она. Он заорал. Дико. Не своим голосом. Это был не крик, это был обрыв. Надрыв. Это был весь он, разлетающийся на куски. Он упал на колени. Руки сжались в кулаки, дрожали, выгибались, цеплялись за воздух. Тело раскачивалось из стороны в сторону, будто он пытался убаюкать себя, как ребёнка. — Пожалуйста… — прохрипел он, срываясь на всхлипы, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста… пожалуйста… Она не моргала. Она больше не дышала. Он был один. Всё. Всё, что они строили, всё, что они мечтали, собирали по кусочкам — исчезло. Сгорело в этом взгляде. Это конец. Он снова один. Совсем один. В этом безразмерном, проклятом мире. *** Веки умоляли о пощаде, хотя бы на миг сомкнуться, спрятать взгляд от мира. Но Чимин не позволял. Его глаза, налитые кровью, продолжали впиваться в потолок, как будто могли прожечь в нём дыру, как будто в этом белом прямоугольнике была щель, ведущая к ответам. Но усталость брала верх. И каждый раз, когда веки всё-таки опускались, реальность напоминала о себе тупой, гудящей болью в бедре, фиолетовый синяк, как клеймо. Нельзя спать. Нельзя позволить себе исчезнуть даже на секунду. — Солнышко... — вдруг раздалось где-то внутри. Звонкий, знакомый, тёплый голос, как молния в ночи. Голос, который он больше не услышит. Мгновенно, словно защищаясь, рука сорвалась к бедру и больно ущипнула синяк. Он распахнул глаза. Воздух снова наполнился всхлипами. Они вырывались сами собой, сплетающиеся в стоны и хрип, что рвали горло и грудную клетку, как будто там внутри пыталась выбраться наружу душа. — Боже... почему я? — выдавил он, в который раз обращаясь вверх, к потолку, к облакам, к тем, кто, может быть, наблюдает. Или не наблюдает вовсе. Он выглядел спокойно. Снаружи. Но внутри... внутри он умирал. Его душа металась, как зверь в клетке, в агонии, в бешенстве, в отчаянии. Всё внутри него горело. Не пламенем. Холодом. Холодом потери, который медленно охватывал всё, начиная с пальцев. «Я люблю тебя, Чимини…» Слова, застрявшие в памяти, словно обрывки сна. Тёплые, светлые, невыносимо живые. Образ Хэвон перед глазами. Её глаза, её руки, её голос. Она стояла, как будто вот-вот скажет что-то ещё. Но не скажет. Никогда. И чем ярче становился этот образ, тем сильнее затягивала его пучина страха. Он остался один. Его единственный источник света в этой израненной, выжженной тьмой жизни исчез. Осталась только ночь. И боль. — Чимин? — голос прозвучал тихо, почти нерешительно. Где-то рядом, как из другого мира. Чимин моргнул. Одно движение, еле заметное, но достаточное, чтобы дать понять: он жив. Физически. — Я принёс суп, пожалуйста… поешь хоть немного, — мягко сказал Намджун, опускаясь на край кровати. Парень не помнил, когда в последний раз что-то ел. День? Три? Неделя? Со смерти Хэвон прошло уже шестнадцать дней. Всё это время Чимин оставался недвижимым призраком в своей собственной комнате. Не ел, не мылся, не говорил. Он не жил, он отсутствовал . Намджун приходил каждый день. Суп, чай, иногда просто посидеть. Несколько раз он пытался накормить Чимина силой. Тот вырвал всё на ту же постель, на которой теперь лежал, не перестилая. Так и остался, в том же белье, среди пятен, запахов, чужой боли. — Я же не отстану, ты меня знаешь, — уже тверже сказал Намджун, сжав кулак. Упрямство — единственное, что ещё связывало их. В ответ ничего. Только закрытые глаза. «Хочешь спать, да? — подумал Намджун. — Но ведь ты не спишь. Ты просто хочешь, чтобы я ушел». — Так. Всё. Хватит, — решительно произнёс он и просунул руку под затылок Чимина, поднимая его, будто тряпичную куклу. Тело парня обмякло, лёгкое, почти невесомое. Он сильно похудел. Больно было даже смотреть. — Тебе нужно поесть, — сказал Намджун более твёрдо, усаживая Чимина и аккуратно подкладывая подушки за спину. Он делал всё медленно, сдержанно, чтобы не выдать, как на самом деле ему страшно. Перед ним был человек, который когда-то смеялся, спорил, шутил. Теперь — только оболочка. Намджун поставил тарелку на тумбочку и набрал в ложку горячего супа. Осторожно, как будто боялся спугнуть хрупкий остаток жизни, он поднёс ложку к губам Чимина. — Открой рот, Чимин, — тихо, почти шёпотом, сказал он. Голос его звучал устало, но твёрдо. Молчание. Парень сидел, уставившись в одну точку, не моргая, не дыша по-настоящему. В нём не было ни сопротивления, ни согласия. Просто пустота. — Я не хочу читать тебе нотации, — продолжил Намджун, чуть громче, — но ты должен жить, слышишь? А чтобы жить, нужно есть. Я не могу и не буду стоять в стороне и смотреть, как ты умираешь. Как ты медленно исчезаешь. Он выждал. Хоть бы моргнул. Хоть бы знак. Хоть бы тень реакции. — Твоя тётя бы не хотела… — начал он, и тут же замер. Чимин тихо, почти беззвучно всхлипнул. Это был не крик, не срыв — это был звук ломающегося сердца. Подбородок задрожал, губы подрагивали, но глаза… глаза оставались широко распахнутыми, полными слёз, которые не падали, а стекали, как ручейки, сами по себе. — Прости, — выдохнул Намджун. — Чёрт. Прости меня. Чимин словно вынырнул из темноты. Его лицо исказилось в гримасе боли, и он резко уткнулся лбом в грудь Намджуна. Его тело затряслось, как дерево на ветру, из горла вырвался вой — не крик, не плач, а первобытный звук, в котором было всё. — Прости, прости меня, малыш… — шептал Намджун, обнимая его, крепко, бережно. Как будто склеивал, сдерживал, не давая рассыпаться в прах. Он знал: Чимин не вернётся к жизни быстро. Возможно, не скоро. Возможно, никогда полностью. Но он будет рядом. Сколько потребуется. Он даст ему время. Он даст ему силу. Он даст ему всё. Прошло какое-то время. Тело Чимина, дрожавшее в объятиях, наконец обмякло. Его дыхание стало тихим, едва слышным. Он заснул, не по своей воле, скорее от истощения, от боли, что выжгла изнутри всю энергию, все силы, все слёзы. Намджун осторожно уложил его назад, поддерживая голову и плечи, словно боялся разбить. Укрыл пледом, аккуратно заправив края, будто этим мог защитить от остального мира. Он задержался на мгновение, смотря на измученное лицо друга,на впалые щеки, потемневшие круги под глазами, на губы, стиснутые даже во сне. И, наконец, молча вышел, выключив свет. Только тихий щелчок, и комната вновь погрузилась в темноту. Он направился в гостиную, где уже неделю ночевал на старом диване. Первый раз он остался, когда понял, что Чимин даже не встаёт между его визитами. Когда заметил… мокрую ткань на джинсах. Тогда он ничего не сказал. Просто пошёл за полотенцем. Просто поднёс воду. Просто отнёс его в ванную. С тех пор он делал всё. Поднимал. Носил. Сажал. Кормил. Протирав лицо влажной тряпкой каждое утро, надеясь, что Чимин хотя бы почувствует, что рядом кто-то есть. Он не кричал. Не давил. Не плакал. Он просто оставался. Он знал: если он уйдёт - всё кончится. У Чимина не было больше никого. Ни семьи. Ни настоящих друзей. Только он.  И если он сдастся - мальчишка умрёт. Один. Тихо. Голодно. Внутри себя. А он этого не допустит. Он не даст ему исчезнуть. Ни за что. Стрелки настенных часов отсчитывали секунды с редкой для этой квартиры тишиной. Тик-так, тик-так. Намджун, склонившись на старом диване, наконец позволил себе закрыть глаза. Он не заметил, как дыхание стало ровным, как плечи расслабились, как сон мягко потянул его за собой — сон, в котором не было криков, слёз или пустых глаз. Он не услышал, как на улице притормозила машина. Свет фар на мгновение коснулся окон, скользнул по потолку и исчез, оставив после себя легкое покалывание в воздухе, как от статического разряда. Машина заглохла. Мир внутри дома не отреагировал. Ни звука. Ни шороха. Ни пробуждения. А кто-то снаружи смотрел на дом. Долго. Выжидающе. Намджун не проснулся. Он не знал, что в ту ночь их дом перестал быть незаметным. И, может быть, именно то, чего они так боялись, уже оказалось на пороге.