Madness

Жизнь Чимина никогда не баловала его лёгкостью. Он был из тех, кого несчастья находят сами, не просясь и не объясняясь. Они приходили, как ливень среди ясного дня, разрушая всё без предупреждения. Он уже давно утратил вкус к жизни. Всё, что раньше могло вызывать улыбку, прогулка под дождём, чашка чая, случайная песня по радио, стало пустым и безвкусным. Повседневность больше не имела цвета. Не приносила ничего, кроме усталости. Хотя снаружи он выглядел недвижимым, внутри всё было иначе. Его душа металась, как птица, запертая в клетке: билась о ребра, скреблась, выла молча. Не было ни одного спокойного мгновения. Ни одной паузы между ударами боли. Мысли путались, как оборванные нити. Он пытался ухватить хотя бы одну, разобрать, что происходит внутри, но каждый раз, когда внимание цеплялось за обрывок воспоминания, сердце судорожно сжималось, дыхание перехватывало, а тело отказывалось слушаться. Пальцы немели. Колени подкашивались. Все дороги внутри его вели только к одному имени. К ней. К той, чей голос он больше не услышит, чьи руки больше не согреют его, чьи глаза уже никогда не найдут его в толпе. Весь мир стал без неё другим, пустым, невыносимо громким в своей тишине. Он не знал, как жить без неё. Сколько бы книг по психологии ни пролистал Намджун в последние недели, ответа он так и не нашёл. Ни диаграммы, ни термины, ни обнадёживающие главы с подзаголовками «Выход есть», ничего из этого не могло объяснить, как помочь другу, чья душа медленно угасала у него на глазах. Он обращался к коллегам отца, психиатрам, терапевтам, тем, кто десятилетиями изучал боль чужих людей. Те говорили одно: нужно время. Он справится. Нужно только дождаться. Намджун был готов ждать. Он готов был дать Чимину это время — неделю, месяц, год, сколько потребуется. Он оставался рядом, кормил, укрывал, молчал, держал его за плечо, когда всё остальное рушилось. Но в глубине души он сомневался. Потому что боль, в которой жил Чимин, не была просто «травмой». Она была чем-то большим. Чёрной бездной, поглощающей личность, день за днём. И что-то подсказывало Намджуну: это не просто рана, что зарастёт. Это - шрам. Глубокий. Возможно, вечный. Он не верил, что всё само пройдёт. Что однажды Чимин проснётся, потянется, улыбнётся и скажет: «Я снова в порядке». Потому что это не работает так. И всё, что он мог - быть рядом. Даже если не знает, как спасти. У Чимина проявлялись все признаки глубокой депрессии, и Намджун знал об этом не понаслышке. Он видел эти симптомы раньше, когда был слишком мал, чтобы понять, но достаточно чувствителен, чтобы почувствовать: с матерью Чимина было что-то не так. Она часто подолгу молчала, смотрела в окно с пустым взглядом, не реагировала на голос, будто его не слышала. А потом исчезла. Однажды утром. Повесилась в спальне, где они когда-то вместе читали сказки. Но, в отличие от большинства, Намджун не испытывал к ней жалости. Он не задумывался, как тяжело ей было жить, как темно было внутри неё, как, возможно, одиночество и безысходность медленно подтачивали её изнутри. Нет. Он был зол. Безмерно зол. Не на её выбор, а на её предательство. Он думал только о Чимине. О том, каким крошечным, хрупким он был тогда. О том, как она могла уйти вот так, не оставив ничего, кроме вины, пустоты и шрама, который никогда не заживёт. Как она могла бросить его на произвол судьбы, когда он нуждался в ней больше всего? Теперь, смотря на Чимина, Намджун видел всё то же. Те же безжизненные глаза. Те же безмолвные ночи. Ту же тень, нависшую над телом. Но теперь всё было по-другому. Потому что у Чимина был он. Человек, который не уйдёт. Не отвернётся. Не сдастся. Он не даст мальчишке раствориться в этой пустоте, не позволит выбрать лёгкий путь, каким бы заманчивым он ни казался в минуту отчаяния. Потому что он знал, что иногда один человек рядом способен удержать другого на краю. И он будет этим человеком. Для Чимина. Во что бы то ни стало. После смерти Хэвон Чимин словно утратил всякое подобие человеческой воли. Он превратился в нечто безжизненное, беспомощное, в существо, чьё тело ещё дышало, но душа давно ушла вслед за той, кто была для него всем. Он не ел. Не пил. Даже не просил. Иногда просто лежал, беззвучно плача, а иногда - выл, как раненый зверь, так пронзительно, что у Намджуна мороз пробегал по коже. Прошло две недели, а боль Чимина не стихала, не утихала, не притуплялась. Напротив, казалось, становилась только глубже, обрастала корнями, проросшими в самую суть его. Намджун помнил. Всё помнил. Как Хэвон, обеспокоенная, однажды прижала его к себе и прошептала: «Присмотри за ним. Пока я разбираюсь с этим… человеком». Как она смотрела на него, не с мольбой, а с доверием, которое нельзя было обмануть. Он помнил, как маленький Чимин съёжился в его объятиях, зажав уши своими тонкими ладошками, будто пытался заглушить весь мир. Помнил его глаза, огромные, грустные, всегда с плёнкой слёз, всегда умоляющие не оставлять. Он дал слово. Слово Хэвон. Слово самому себе. Он знал, как она боялась за него, что он вырастет изгоем, не способным открыться, замкнется в себе навсегда. И тогда, в школе, он сделал всё, чтобы стало иначе. Рядом с Чимином всегда был он. И ещё Джунхо. Противоречивый, громкий, иногда пугающий, но верный. Их троица была странной, но крепкой. Слишком разной, чтобы быть обычной, и слишком настоящей, чтобы развалиться. Все знали: если тронешь Пака, придётся иметь дело с президентом класса и самым непредсказуемым парнем школы. Так Чимин получил не защиту, а щит. И на время это сработало. Теперь же всё сложнее. Щит трещал по швам, потому что боль была не снаружи, а внутри. И Намджун знал: он снова должен быть тем, кто удержит Чимина от полного исчезновения. Даже если теперь враг не тот, кого можно напугать взглядом или кулаком. Даже если враг сама пустота. Если Намджун был для Чимина другом, старшим братом, крепким плечом, что удерживало в самые тяжёлые моменты, то Джунхо был другой историей. Он был его тенью. Его молчаливым, навязчивым восхищением. Тем, кто всегда был где-то рядом, чуть в стороне, чуть дальше, но всегда смотрел. Слишком долго. Слишком пристально. Намджун всегда знал. И это знание прожигало его изнутри. Он не доверял Джунхо. Не любил. В их отношениях никогда не было настоящего конфликта, но между ними витало что-то острое, как лезвие под кожей. Они часто срывались друг на друга, даже когда повода вроде бы не было. Просто потому, что один видел, что другой скрывает. А такие, как Джунхо, всегда берут то, что хотят. Любой ценой. И именно этого боялся Намджун. Он знал, что за обаятельной ухмылкой и ленивыми движениями скрывается опасность. Именно поэтому он никогда не выпускал Чимина из поля зрения. Всегда провожал после уроков, следил, чтобы они не оставались наедине. Особенно тогда, когда Хэвон и Чимин возвращались в квартиру, где их ждал дядя, и в ту же сторону, как по случайности, шёл Джунхо. Только бог знает, что у него в голове, думал тогда Намджун. И даже после откровенных угроз, прямых, сдержанных, но чётких, Джунхо не отступил. Он продолжал приходить. Приглашал Чимина на посиделки у костра, на встречи с друзьями, куда каждый тащил с собой очередную пассию. Только Джунхо приводил никого. Только Джунхо смотрел не на огонь, а на Чимина. Намджун не сказал ничего Хэвон. Не хотел её тревожить. Думал, справится сам. Запретил Чимину любые контакты с «психом», как он его называл. Строго. Холодно. Без объяснений. Может, это и была его ошибка. Потому что время шло. А Джунхо всё ещё был рядом. Всё ещё смотрел. И, как по иронии, именно он предложил Чимину ту самую работу в магазине своего отца. Любезно. Вежливо. С улыбкой. И Чимин… согласился. Для Джунхо не было ничего святого. Он всегда жил по своим правилам, уверенный, что имеет право нарушать любые границы, если считает это нужным. Но даже от него Намджун не ожидал такого. Позавчера, глубокой ночью, когда он уже уложил Чимина и сам почти провалился в сон, в дверь раздался стук. Глухой, настойчивый. Он встал, недоумевая, и с удивлением увидел на пороге знакомое, вызывающе спокойное лицо. — Мне нужно увидеть Чимина. Я хочу убедиться, что с ним всё в порядке, — сказал Джунхо с деланной тревогой в голосе. Но Намджун знал его слишком хорошо. Знал, что за этой маской беспокойства скрываются совсем другие мотивы. — Ты шутишь? Сейчас ночь, — ответил он холодно, стараясь не поднимать голос. Джунхо только пожал плечами, будто разговор шёл не о человеке, а о чем-то обыденном. — Я хочу забрать его к себе, — произнёс он спокойно, как будто говорил о котёнке, найденном под дождём. Намджун замер. Несколько секунд просто молчал, не веря, что действительно услышал это. — Чего, блядь? — только и смог выдохнуть он, голос сорвался от злости и недоумения. — Ты с ума сошёл? — Я найму ему сиделку. У меня есть условия. Ему будет лучше со мной, — продолжал Джунхо, словно не замечая растущей ярости на лице Намджуна. — Ещё одно слово — и я не ручаюсь за себя, — процедил тот сквозь зубы, сдерживая крик только ради того, чтобы не разбудить Чимина. — Ты всё равно днём на работе. А если с ним что-то случится? Не боишься? Я лучший вариант для него, — на свой страх и риск озвучил то, что давно вертелось у него в голове. — Ты… Ты что несёшь, псих?! — Намджун был в шоке. — Лучший вариант? Ты вообще слышишь себя? — Думаешь, я не догадываюсь, почему ты всегда рядом с ним? Ты не просто друг, да? Это был последний гвоздь. Внутри Намджуна что-то рвануло, и, если бы не хлипкая выдержка, он бы, не задумываясь, ударил. — Убирайся. Пока можешь ходить сам, — прошипел он, нависнув над Джунхо, словно скала. Тот, хоть и пытался держаться самоуверенно, шагнул назад. Он был худощавым, уступал в силе, и прекрасно знал, что, если дойдёт до драки, шансов у него не будет. Он ушёл. Но, уходя, повернулся через плечо: — Я всё равно вернусь.

***

— Звёзды, — произнёс он вдруг. Едва слышно. Как будто не сказал, а выдохнул это слово. Намджун замер. Подумал, что ему показалось. Возможно, он уже и правда начинает сходить с ума, слыша голос там, где давно царит тишина. Но Чимин медленно повернул голову, и его губы, обветренные и сухие, дрожащими, безжизненными движениями прошептали: — Я хочу посмотреть на звёзды. На мгновение всё внутри Намджуна сжалось, как при сильном морозе. Он просто смотрел на него, не веря ни глазам, ни ушам. Чимин... говорит. Его голос был тихим, еле различимым, но в этих словах было больше жизни, чем за все прошедшие недели. Он молчал, впитывая этот момент, словно боялся спугнуть. Глаза Чимина не выражали радости. Но они смотрели. Осознанно. В них всё ещё плавала боль, но под её толщей — лёгкий, почти незаметный отблеск желания. Желания жить? Или просто дышать немного иначе? — Что? — выдохнул Намджун, почти боясь поверить. Чимин не повторил. Только продолжал смотреть. И этого было достаточно. — Да. Да, обязательно, — закивал Намджун, приходя в себя. — Как только стемнеет, мы выедем за город. Я одолжу у Хосока машину, у него как раз та, с откидной крышей. Мы всё сделаем. Всё! Он говорил быстро, торопливо, срываясь на радостное тараторенье, словно только что вернулся к жизни вместе с другом. Его голова поддакивала сама по себе, как игрушечный болванчик на панели дядиной машины. Он не мог остановиться — энергия била фонтаном, в котором было место и счастью, и отчаянию, и облегчению. Чимин не сказал ни слова. Только кивнул. Едва заметно. И отвернулся к окну. Но для Намджуна это был знак. Маленький. Но настоящий. Он вспомнил, как Чимин всегда любил небо. Его страница в соцсетях была усыпана снимками облаков, закатов, звёзд. Он часами мог наблюдать за дождём. А сейчас на улице как раз моросит... Может, он даже захочет выйти? Может, он захочет… встать? — Чимин? — тихо произнёс Намджун. Голос его был мягким, почти шёпотом, будто любое излишне громкое слово могло разрушить то хрупкое равновесие, что только-только начало выстраиваться между ними. Он ждал. Не навязывался. Не настаивал. Просто стоял рядом, присутствуя. — Хочешь выйти на улицу? — продолжил он, немного смелее, но всё так же бережно. — Я поставил у тебя на крыльце кресло. Там тихо. Воздух… свежий, — он на мгновение замолчал, выжидая, а потом добавил: — Если тебе станет неуютно, мы сразу же вернёмся. Обещаю. Что скажешь? Некоторое время было слышно только дождь. Он мелко стучал по стеклу, создавая спокойный, медитативный ритм. Чимин сидел, опустив взгляд, и казалось, будто вовсе не услышал. Но затем медленно — почти незаметно — покачал головой. Намджун выдохнул. Он не настаивал. Просто кивнул в ответ — с пониманием, без разочарования. Он начал говорить. Он начал реагировать. Это уже шаг. Это уже жизнь. Он знал: однажды, может, завтра, может, через неделю, Чимин сам сделает этот шаг наружу. И когда это случится, кресло всё ещё будет ждать его на крыльце.  Мысли в голове Чимина путались с такой яростью, что он уже не понимал, о чём думает. Словно кто-то врубил в наушниках десяток песен одновременно, каждая кричит, каждая требует внимания, но ни одна не слышна до конца. Не разобрать слов. Не уловить мелодии. Только шум. Звон. Давление. Или как будто вокруг него бесконечно летают бумажные самолётики с надписями, но стоит потянуться, чтобы поймать хоть один, он ускользает, растворяется, исчезает. Мысли приходили и уходили, сталкивались, рассыпались в пыль, будто осколки разбитого стекла, отражая одну и ту же боль под разными углами. Это была настоящая какофония. Ментальный хаос. И странное облегчение. В этом нестройном шуме наконец заглохли те самые мысли, что терзали его изнутри. Они ушли на второй план, спрятавшись за стеной из собственного же хаоса. Отступили, как псы, напуганные громом. Осталась только глухая, ровная тишина. И всё же... Боль не ушла. Зияющая дыра в груди продолжала глотать всё вокруг, не наполняясь. Сердце пылало, будто в нём развели костёр, и кто-то снова и снова подбрасывал туда угли. Он не мог вдохнуть, лёгкие были сжаты, словно чьи-то невидимые пальцы сжали их в кулак, не давая набрать воздуха. Тело дышало, а он - нет. А душа... душа его билась внутри. Как птица, пойманная в клетку. Жалобно, судорожно, с последней надеждой вырваться. Покончить. Спасти себя. Но он не мог. Ещё рано. Чимин думал о смерти чаще, чем о жизни. Это стало привычкой. Режимом мышления. Невольным утешением. Когда-то его удерживал страх. Страх, что если он уйдёт, Хэвон останется наедине с монстром, прячущимся под маской родства, с её мужем, с его дядей. Он не мог допустить этого. Тогда он был цепью, охраняющей её покой. Тогда он нужен был. Теперь… всё иначе. Теперь он свободен. Страшно говорить это, страшно даже думать, но он знал: никто больше не держит его на этой земле. Никто, кроме боли. Он мог разрушать себя медленно, как это уже делал. День за днём становясь живым трупом, исчезая изнутри. А мог… закончить всё сразу. Быстро. Чисто. Без остатка. Но он не имел права уйти, пока не закончит начатое. Всю жизнь он смотрел документальные фильмы о преступниках, о нераскрытых делах, о смертях, о мести. Он знал анатомию боли, логику следов, слабости системы. Он знал, где ударить. Чем отравить. Как исчезнуть. Поначалу мысль о мести звенела в венах, как ржавый звон. Он хотел воплотить эти знания в реальность. Хотел, чтобы дядя заплатил. Чтобы почувствовал каждую каплю ужаса, что он сам подарил другим. Но со временем злоба улеглась, как осадок на дне бокала. Осталась только боль. И вопрос: А что потом? Вернёт ли это Хэвон? Ответ был очевиден. Нет. Это не вернёт её. Только сотрёт её имя в пыль, смешает с грязью дешёвых слухов, бросит под ноги тем, кто сядет обсуждать её на кухне. Они скажут, что она «вырастила убийцу». Что она «провоцировала». Что «старик, наверное, не был таким уж плохим». Нет. Он не даст им такую роскошь. Он не убьёт его. Он разрушит его жизнь. Он покажет всем, кто он такой на самом деле. Он откроет глаза тем, кто жил рядом с чудовищем и не замечал его. Он сделает всё, чтобы имя этого человека стало символом страха и отвращения. И чтобы он попал туда, где за таких, как он, — расплачиваются не смертью, а долгими, изощрёнными муками. Справедливость - не всегда кровь. Иногда - это правда. Он молча сидел у окна, наблюдая, как день медленно уступает место ночи. Как небо выцветает, словно его стирают мягкой тряпкой, и на смену серому приходит глубокий синий, в котором начинают мерцать первые звёзды. В комнате было тихо. Только голос Намджуна заполнял тишину, он рассказывал что-то мягким, убаюкивающим тоном. Порой Чимин забывался в его словах. Становилось чуть легче. Будто кто-то на минуту приоткрывал дверь в комнату, где не болит. Но это длилось недолго. За облегчением неизменно приходила боль. Ещё более острая, ещё более бесчеловечная. Всё вокруг напоминало о ней. В каждом предмете её руки. В каждом звуке её голос. В каждом шорохе её шаги. Утром, просыпаясь, он на миг забывал, и в полусне ждал, что вот сейчас она постучит в дверь, ласково потреплет его волосы и позовёт на завтрак. Всё казалось обманчиво живым, её смех, её интонации, её тепло. Он не мог уснуть сам. Он ждал, пока тело само отключится, истощённое бессонными ночами. Но даже во сне не находил покоя. Она приходила туда. Всегда. Такая живая, такая настоящая. Свет исходил от неё мягкий, невесомый, как от звезды, и казалось, если протянуть руку, она исчезнет. Но этой ночью было иначе. Он дотронулся. К её руке. И она не исчезла. — Мне нужно идти, — сказала она, её голос был мягче всего, что он когда-либо слышал. Чимин упал на колени, цепляясь за её пальцы, сжав их так, будто мог удержать навсегда. — Нет! Не уходи! Тётя, прошу! Я уже скучаю! Она наклонилась и, не отрывая от него глаз, показала на старую картинку со звёздами, приклеенную к стене над его столом. — Если вдруг соскучишься, подними голову и посмотри наверх. Я всегда буду там. Потом она коснулась его груди, чуть-чуть, кончиком пальца, прямо в сердце. — И здесь. Он всхлипывал, теряя связь с голосом, с её лицом, с её теплом. — Пожалуйста… оставайся… Она улыбнулась, так, как только она умела. — Пожалуйста, живи, — шепнула она. И исчезла. Горло сдавливал ком, тугой и горький, словно глоток ледяной воды, застрявший внутри. Он хотел что-то сказать, вымолвить хоть слово, попросить хоть кого-нибудь, о помощи, но язык не слушался. Голос рвался, застревал в груди, и всё, что он мог - это выть. Как раненый зверь. Дико. Бессмысленно. От боли, которую невозможно было сдержать. Он проснулся в липкой, тяжёлой испарине, судорожно хныча, судорожно взывая к тишине, к тётушке, к единственной, кого звал по-настоящему. Намджун вбежал в комнату почти сразу, даже не успев снять пальто, на бегу он сдёрнул его с плеч, как будто каждый шаг в нём сжигал. Его руки были холодны от улицы, но в них было тепло. Настоящее, спасающее. Он обхватил худое тело Чимина, которое дрожало, словно каждое ребро стучалось о внутреннюю пустоту, и прижал к себе, сжимая крепко, но бережно. Не говоря ни слова, просто был рядом, пока тот не перестал трястись, пока рыдания не перешли в тихие, сдавленные вздохи. Чимин не говорил "спасибо". Не шептал "не уходи". Но его тишина была кричащей. Он знал: он ничем не заслужил такого человека, но он рядом. Всегда был рядом. Никем друг другу не приходились, ни братьями, ни родственниками, ни обещанными судьбой. Просто Намджун. Его якорь. Его стена. Его свет, когда в доме отключали электричество, а Хэвон оставалась на работе допоздна. Тот, кто не дожидался просьб. Кто приходил сразу. Без вопросов. Кто садился рядом и переписывал за него конспекты, объяснял формулы, помогал, защищал. Тот, кто ни разу не отвернулся. Даже тогда, когда Чимин сам от себя устал. — Ты проголодался? — спросил Намджун, заметив, как плечи Чимина немного опустились, а дыхание стало ровнее. Он улыбнулся, подстраиваясь под это хрупкое спокойствие. — Я принёс ужин. Чимин чуть качнул головой и что-то неразборчиво промычал, словно ещё не окончательно вернулся из того мира, где только что был. Намджун, будто и не услышал отказ, продолжил: — Курица в сливочном соусе. Твоя любимая. Ну что, не хочешь?.. И тут в комнате громко заурчал живот. Звук был настолько очевидным, что на мгновение повисла тишина, а потом Намджун громко, искренне рассмеялся: — Я так и знал! — сказал он, уже поднимаясь с кресла. — Сиди, сейчас подогрею. Будет как в лучших домах, с паром и заботой. Когда дверь за ним закрылась, Чимин остался один, и на мгновение в комнате стало особенно тихо. Он прикрыл глаза. Сны, что раньше душили, оставляли после себя только холод. Но этот… этот был другим. В нём она не кричала, не плакала, не умирала снова. Она просто была. Живая. Светлая. Лёгкая. Он всё ещё чувствовал её руку, её тонкие пальцы, её знакомый, родной запах. Это была она. Он не сомневался. Она приходила, чтобы проститься. Чимин медленно вдохнул, позволяя себе эту мысль. Она ушла. Да. Навсегда. Но теперь... теперь ей больше не больно. Теперь она не в клетке страха, не в доме, где стены помнили крики. Теперь свободна. Эти мысли, тихие, почти невесомые, будто зажгли в теле Чимина крохотную искру. Боль не ушла. Она всё ещё пульсировала в груди, сжимала горло, отдавала ломотой в виски. Но в этом пламени стало больше света, чем тьмы. Стало… чуть легче. В комнату вернулся Намджун, и сразу тёплый, насыщенный аромат ударил в нос. Чимин почти не дышал, но сейчас его тело отреагировало раньше сознания: желудок заурчал, глаза оживились, руки чуть дрогнули. — Привстань немного, сможешь? — мягко сказал Намджун, ставя тарелку на тумбочку и аккуратно поправляя подушки под спину Чимина. Пальцы его были быстры, ловки, но осторожны, словно он имел дело с фарфоровой статуэткой. Затем он сел на край кровати, взял тарелку и, не теряя заботливой интонации, протянул ложку с курицей: — Ну-ка, а-а... Чимин смотрел на еду с таким вниманием, будто видел еду впервые в жизни. Он сглотнул. Открыл рот. И вкус. Яркий, жирный, тёплый. Он пронёсся по нёбу, словно луч солнца сквозь серое стекло. Он жевал медленно, будто боялся, что это может быть иллюзией. Проглотил. И тут же открыл рот снова, чуть приподняв подбородок в молчаливой просьбе. — Ты молодец, — шепнул Намджун с улыбкой, сияющей до кончиков ушей. Он и сам не заметил, как радостно засмеялся, будто Чимин только что вернулся с того света. А ведь… именно так это и ощущалось. Чимин доел почти всё. Он молчал, но дыхание стало ровнее, взгляд - чуть теплее. — А ты? — осипшим, почти простуженным голосом спросил он, глядя на пустеющую тарелку. — А я уже поел, — улыбнулся Намджун, отводя взгляд. — Пока ждал заказ. Чимин коротко кивнул, поджав губы, будто говорил: Понятно. Всё равно спасибо. Намджуна разрывала изнутри потребность говорить. Рассказать, объяснить, поделиться тем, что накопилось. Он так хотел быть рядом не только телом, но и словом. Но каждый раз, когда открывал рот, голос застревал где-то между грудиной и страхом. Он знал: Чимин ещё слишком хрупок. Его душа, как лёд над тёмной рекой. Одно неверное движение, и трещина. Одно неосторожное слово, и всё снова уйдёт под воду. Поэтому он молчал. И хранил в себе то, что узнал от адвоката Хэвон. Это было нечто важное, требующее рассудка. А пока… пока он просто ждал того дня, когда сможет быть уверен: Чимин готов. — Можешь… остаться сегодня со мной? — спросил тот вдруг, с какой-то неуверенной осторожностью, будто боялся быть навязчивым в собственном доме. Намджун усмехнулся, чуть склоняя голову: — Вообще-то я уже недели две живу у тебя, — сказал он, легко, без укора, — занял твой диван в гостиной, надеюсь, ты не против? — Нет, — качнул головой Чимин, опустив глаза. Он хотел добавить: пожалуйста, не уходи, но что-то внутри не позволило. Он боялся признаться в том, чего стеснялся даже самому себе — что боится не только воспоминаний о Хэвон, но и теней. Тех, кто прячется в углах. Кто приходит ночью, когда он остаётся один. Кто был рядом в детстве. Кто теперь вернулся. И в этой тишине, чтобы не дать себе соскользнуть в страх, он спросил первое, что пришло в голову: — Откуда ты достал кресло? Намджун улыбнулся уголком губ, будто понял: сейчас не время задавать лишних вопросов. — Минджи грозилась выбросить его, если я не уберу его из её комнаты, — усмехнулся Намджун, пожав плечами. — А, то зелёное? — губы Чимина впервые за долгое время чуть дрогнули в тёплой, настоящей улыбке. Он вспомнил, как Минджи возмущённо гоняла Намджуна, когда тот решил временно оккупировать её комнату, чтобы освободить место в своей. Тот день, как ни странно, был светлым. Чимин тогда ещё мог смеяться. Намджун кивнул, довольный, что хоть на секунду вернул на его лицо жизнь. — А дождь всё ещё идёт? — спросил Чимин, опустив взгляд в пол, но голос его прозвучал с оттенком интереса. — Моросит. Хочешь выйти? — быстро отозвался Намджун, всматриваясь в его глаза с надеждой, будто ожидал согласия как подарка. Чимин помолчал немного, будто примерив в голове свою готовность, затем кивнул. — Да… Наверное, да. Не дав тому и подумать о том, чтобы вставать, Намджун тут же поднялся, направился к шкафу и достал тёплую толстовку. Повернулся обратно и увидел, как Чимин пытается неуклюже сесть, опираясь на локти. — Сиди. Я помогу, — мягко, но твёрдо сказал он, подойдя ближе. Его голос не допускал возражений, и в нём не было ни тени жалости — только спокойная, тёплая забота. Он наклонился, осторожно накинул толстовку на плечи друга, как мать укрывает ребёнка, когда открывается окно на ночь. Его движения были выверенными, почти ритуальными.  Стоило им выйти за порог, как влажный, насыщенный запах мокрого асфальта мгновенно наполнил воздух. Чимин, словно услышав зов чего-то знакомого, расправил плечи и глубоко вдохнул, в лёгкие ворвался чистый, прохладный воздух, пахнущий свежестью и тишиной. Мир вокруг будто сменил краски: всё казалось ярче, насыщеннее, контрастнее после дождя. Как будто сама природа взяла кисть и прошлась по деталям, домам, деревьям, небу. Намджун мягко поддержал друга за локоть и осторожно помог ему опуститься в кресло. Пятая точка Чимина едва коснулась мягкой обивки, как сосед тут же наклонился, расправил сложенное одеяло и заботливо укрыл им его ноги, заправив края под бёдра, словно боялся, что любое дуновение ветра способно снова унести его друга туда, откуда тот только начал возвращаться. Чимин сидел молча, вглядываясь в размытые дождём очертания улицы, пока вдруг не спросил, тихо, почти шёпотом: — Как думаешь, что с нами происходит после смерти? Я не про тело — это-то понятно. А вот… с душой. Куда она девается? Он выглядел уставшим. Веки его подрагивали, пальцы, сжимавшие плед, побелели, словно обескровленные. Но голос звучал ясно. Он не просил ответа, он делился вопросом, что жил в нём давно. Намджун задержал дыхание на долю секунды, а потом, усевшись рядом, откинулся назад и сказал без пафоса: — Если честно? Я не верю во всю эту чепуху про душу. Но мой дед всегда говорил:  «Чтобы попасть в рай нужно следовать определенным правилам…», а правила были таковы, что либо ты выбираешь жить так, как удобно тебе, то есть быть счастливым, либо следовать этим чертовым правилам, и быть несчастным до конца своих дней, но «правильным». Он замолчал, позволяя словам повиснуть в воздухе. Потом посмотрел на Чимина. — И что ты выбрал? — спросил Чимин, повернув голову к нему, будто выныривая из глубин мысли. Намджун фыркнул, покачал головой: — Я по пятницам хожу в бар с друзьями, слушаю сплетни Минджи, — уголки губ его дёрнулись вверх. — А это, по-моему, тоже грех. — Раньше ты любил ходить в церковь, — с лёгкой улыбкой напомнил Чимин, и в голосе его сквозила теплая, почти забытая нота. — Мне нравилась роспись на потолке. И дедушку одного отпускать было нельзя. Помнишь, как мы искали его полдня, а он прятался у своей подружки из клуба для пенсионеров? Чимин тихо рассмеялся. Смех его был хриплым, будто выдавленным из глубины — грустный, но настоящий. В глазах мелькнул свет, хоть и на мгновение. — Да... Он был тот ещё проказник. Намджун кивнул, на мгновение помолчал, а затем, мягко коснувшись его плеча, произнёс: — Если и есть рай, Хэвон — точно там. Чимин кивнул, почти не двигаясь. — Сегодня она со мной попрощалась. Я уверен, это была она, не плод моего воспалённого сознания. Он поднял взгляд на Намджуна, и уже хотел сказать что-то ещё, как вдруг заметил, что взгляд соседа застыл. Тот больше не слушал. Его глаза были прикованы к чему-то за спиной Чимина. Машина. Она медленно подъезжала к дому, скользя фарами по мокрому асфальту. Машина выглядела почти нереально, как будто кто-то выдернул её из детских воспоминаний и поставил прямо на мокрый асфальт их улицы. Она напоминала те самые игрушечные машинки, что Чимину дарила мама в те редкие годы, когда они ещё были вдвоём, до того как дядя затмил всё светлое. В их тихом, полусонном городке такая машина была редкостью, почти миражом. Он перевёл взгляд на Намджуна, тот застыл, как будто вся его суть сжалась в одну точку. Его лицо окаменело, глаза, ставшие холодными, прожигали автомобиль насквозь. Словно он уже знал, кто там, и знал, что это не к добру. — Кто это? — спросил Чимин, чувствуя, как прохлада, исходящая от машины, проникает под кожу. Намджун не сразу ответил. А когда заговорил, голос его был низким и жёстким: — Посиди здесь. Это прозвучало не как просьба. Это было приказом. И Чимин подчинился, слишком чётко почувствовал: что-то не так. Он хотел ещё раз взглянуть на машину, как вдруг наткнулся на взгляд. Чьи-то глаза — чужие, незнакомые, пронзительные — уже смотрели прямо на него из окна машины. Этот взгляд не был ни враждебным, ни доброжелательным. Он был пустым. Без лиц. Без смысла. Просто наблюдающим. Но от этого становилось только страшнее. Когда Намджун решительно двинулся к автомобилю, взгляд незнакомца скользнул за ним. Ни страха, ни беспокойства. Только холодное внимание. Намджун открыл дверь машины и сел внутрь. Движения были резкими, отточенными. Дверь захлопнулась с глухим, металлическим звуком, и всё вокруг, казалось, на секунду замерло. — Надеюсь, ты не попал в неприятности, — прошептал Чимин себе под нос. Он знал своего соседа, упрямого, прямолинейного, как шило в сердце любой власти. Он шёл напролом, не признавая ни авторитетов, ни размеров, ни угроз. Иногда это пугало. Иногда - восхищало. Сейчас это тревожило. Минуты тянулись вязко, как мед, в который кто-то подмешал гвоздику тревоги. Когда наконец Намджун вышел из машины, он бросил взгляд на Чимина, и в этом взгляде мелькнуло что-то, чего раньше в нём не было. Взгляд был не столько укрывающим, сколько оценивающим, как будто он проверял: всё ли с ним в порядке? Потом он наклонился к открытому окну машины и что-то сказал незнакомцу. Тот не ответил. Или ответил, но Чимин не услышал, потому что сердце громко билось в ушах. — Ты не замёрз? — раздался голос Намджуна, спокойный, обыденный, слишком беззаботный, чтобы быть настоящим. Он подошёл к крыльцу, как ни в чём не бывало, будто не вёл странный разговор с кем-то, кто источал холод сильнее вечернего ветра. — И что это было? — Чимин посмотрел на него пристально, не мигая. — Ничего. Это тебя не касается, — сказал Намджун тихо, почти ласково, но в его голосе стоял непрошибаемый щит. Чимин знал: пробиться через этот тон — всё равно что стучать в закрытые ворота с пустыми руками. Он не стал настаивать. Пока. Он просто молча кивнул, пряча обиду за усталостью. — Давай зайдём в дом. Уже поздно. Чимин подчинился, но в голове уже сверлилось: он узнает. Если не у самого Намджуна, то у Минджи. Или у Хосока. Он всё равно докопается до сути. Потому что тот человек… тот, кто сидел в машине, он был не просто чужим. Он напоминал кое-кого. Не внешностью, нет. Чимин ощущал ауру, ту самую вибрацию, которая дрожит под кожей, едва ты оказываешься рядом. Такое же чувство он испытывал когда-то, в присутствии другого человека. Из их прошлого. Из того, о чём стараются не вспоминать. Тэхен.