блаженный мертвец

      Сердце бьет удар — второй — третий. Кажется что сердце сейчас выскочит из груди, запляшет в оковах неизбежного, сломает ребра, заставит задохнуться в осколках.       Вэй Усянь жмурит глаза, из пальцев выскальзывает ребристая печать, будто земля под его ногами.       Мертвецы, толпящиеся вокруг скопившейся темной энергии и единственного прозвучавшего приказа, сбивают с ног: земля действительно уходит из под ног, заставляет упасть.       — Простите меня, А-Чэн и Шицзе.. — одними губами произносит Вэй Усянь, уже подготовившись к тому что прямо сейчас его разорвут на мелкие куски его собственные подопечные.       Голову бьет земля — боль течет по жилам густым соком. Как кровь, стекающая по затылку и длинным волосам.       Сердце бьет удар, снова, снова.. после стихает. Стихает навсегда.       А затем, затаив обиженную ожесточенную злобу на весь прогнивший до капли мир, что-то заставляет его открыть глаза. Глаза, слегка помутневшие от отсутствия зрачков.       Боль, до этого играющая композицию бутонов жестокости, постепенно падает и отступает, будто говорит: твоя взяла, забирай его, госпожа Смерть.       В голове гудит тяжелой пеленой одно имя. Цзян Чэн. А-Чэн, Чэн-Чэн, Дорогой Шиди.. как только он при жизни не называл своего излюбленного брата.       Вэй Усянь потеряно лежит на земле, едва открывая глаза. Он растерян.       Растеряно озирается по сторонам, растеряно и едва осознанно наблюдает как мертвецы расступаются, разбегаются, желая бороться с кем-то кто не напоминал себе подобную нежить.       Смотреть сквозь толпу тяжело, смотреть сквозь толпу сложно: взгляд никак не может быть контролируемым, он никак не может разглядеть кого-то знакомого. Кого-то, кого он помнил.       Своего А-Чэна.       Усянь не способен думать, не способен выдать что-то достаточно внятное: то ли умения говорить лишился, то ли разума. Он все также лежит на земле, прежде чем с огромным трудом подняться, когда видит знакомые фиолетовые одеяния.       В размытых чертах разглядывается знакомое лицо, горячо обожаемое даже в состоянии полного помутнения. Вэй Усянь торопливо движется в его сторону, сидит прямо у ног дерущегося брата, держит за край верхнего ханьфу.       Цзян Чэн замечает сидящего у ног мертвеца не сразу: только когда наступает на что-то мягкое, сразу ускользающее из под ног, стоило слегка отступить на шаг назад. Мечет острым как меч взглядом.. такой красивый, такой брутальный.       Такой чудесный.       Цзян Чэн грязно ругается под нос, отпихивает мертвеца носком сапога, даже не замечая в нём некогда живого брата. Усяня это не обижает, он все также послушно сидит на земле, не желая отходить или отползать.       И Цзян Чэна в конце концов это бесит, раздражает, заставляет замахнуться ярким искрящимся кнутом, прежде чем осознает что перед ним сидит.. Старейшина Илин.       Истерзанный от неудачной трапезы, потрепанный беснующимися мертвецами, послушно опускающий глаза.. волосы все ещё липкие от подсохшей крови.       Не выдерживает, покрывает бранью Вэй Усяня, желает прикончить на месте, прежде чем видит: глаза белесые, пустые, преданные и потерянные.       Вэй Усянь уже не жилец.       Это заставляет снова нахмуриться, откинуть его за шкирку подальше, что-то бормоча о том, чтобы этот "подонок сидел там и не высовывался к гуям".

*****

      По окончанию осады, Цзян Чэн приказывает адептам ждать у подножья.       В воздухе все ещё клубами сворачивался едкий запах крови, а от темной энергии витающей в воздухе становилось дурно.       Цзян Чэн возвращается туда, куда сам закинул Вэй Усяня с приказом ожидания.       На удивление, беспечный и крайне спокойный мертвец все ещё сидел на том месте, преспокойно перебирал в застывающих пальцах край длинного рукава, сжимая уже бескровные губы в тонкую полосочку. Блаженный.       Сразу замечает как к нему приближается силуэт, теряется, то ли желает атаковать, то ли подластиться: по умолчанию он совершает второе, стоило хмурому но все ещё юному лицу выглянуть из тернистого края небольшой пещерки.       — И что мне с тобой делать.. — с трудом вздыхает Глава Цзян, трет пальцами переносицу, будто бы его настигла безумная головная боль.       Делать нечего, спустить с горы труп Старейшины Илин, так-то, без лишнего внимания не получится.       Ему остаётся лишь надеть на мертвеца свою мантию с достаточно большим капюшоном, чтобы закрыть мертвенно-бледное лицо, бескровные губы и пустые глаза. А затем спустить с горы, одним взглядом укрощая все шепотки пробежавшие волной меж адептов, когда те увидели Главу Цзян и.. девушку, возможно?       Вэй Усянь действительно был худощавым, а под мантией..

*******

      Первым делом, юный Глава Цзян решает связаться с младшим братом Главы Не, с тем легче договориться, а тот договорится со своим братом.       Отправив весть и получив обратный ответ, он ждёт секретного визита наследника Ордена Не. Аудиенция выходила не церемониальной, не чопорной. Короткой, по делу.       Будто им снова по пятнадцать.       В то же время он держит на руках маленького двухлетнего племянника, убаюкивая и устало закрывая глаза, пока по другую сторону открытого выхода к пирсу Озера Лотосов сидит с широкой и глупой улыбкой заворачивающийся в его мантию труп, что-то хихикая под нос охрипшим голосом.       Тот — совершенно и искренне безобидный, будто только родился.       Ничего не умеющий, ничего не знающий, ничего не понимающий. На любой вопрос глупо смотрит белыми глазами и тянет бледные губы в улыбке. И та даже в какой-то мере выглядела милой — проносится в голове Ваньиня, до того как Цзинь Лин на руках начинает хныкать, просыпаясь. Мысли выбивает клин клином.       А после, этим же вечером к пирсу причаливает лодка, легко покачивающаяся на воде.       Не Хуайсан приплывает один, машет себе веером с непривычки: даже осенью в Юньмэне было жарче чем в Цинхэ летом.       Цзян Чэн встречает его поклоном, снова потирает глаза. У него будто не один ребенок, а целых двое на руках.       — Цзян-сюн, — после официального поклона, легко улыбается Хуайсан уголками губ. — я все еще не до конца понял цель твоего приглашения..       Не Хуайсан только-только успевает договорить, прежде чем Цзян Чэн открывает перед ним дверку в свои покои. Откровенно заебано смотрит в сторону мертвеца, обреченно вздыхает.       Вэй Усянь же, до этого сидевший на плотном шерстяном ковре и поджавший ноги от тоски по Шиди, поднимает сначала грустный, затем повеселевший взгляд на брата, только затем вопросительный на.. незнакомца?       — Вэй-сюн? — с расслышанным удивлением, даже неприличным шоком спрашивает у Цзян Чэна.       Вэй Усянь не реагирует на имя, совсем не помнит его, потеряно смотрит на единственное солнце которое ему светит.       Чэн только и может молча кивнуть, спешно приводя волосы в порядок — ему некогда было поправить падающую причёску. Цзинь Лин никак не унимался, не хотел ложиться спать звонко плача, пока с другой стороны хныкал расстроенный Усянь.       Видят небеса, он мало уделял ему внимания.       — Что с ним случилось? — Хуайсан проходит чуть ближе к мертвецу, с обоснованной опаской. — выглядит.. потрепанным.. А-а! — юноша отскакивает от, прежде блаженного, мертвеца с вскриком.       До этого преспокойный Усянь — даже блаженный, сказал бы Чэн — скалит лицо, рычит и дёргается когда Не Хуайсан подходит достаточно близко.       — Усянь. — хмурит брови Чэн, от чего Вэй Усянь выглядит провинившимся псом.       Строит расстроенное лицо, смотрит под ноги и жмет к себе колени, скрипя конечностями. А ведь тот все ещё в старой одежде..       Хуайсан отшатывается ещё дальше, прячется за спиной Цзян Чэна.       — Он мертв? — тихо спрашивает Не Хуайсан.       — Мертвее псов клана Вэнь.       — ..тогда почему он?..       — Я не знаю. Он не может говорить, не помнит даже своего имени и похоже ничего не знает. Я не могу понять, почему он, блять, липнет ко мне как растаявшая смола. — на выдохе произносит Ваньинь, не в силах сдержать брань. — просто посмотри на это..       Цзян Чэн подходит к Вэй Усяню почти впритык, смотрит сверху вниз и не может сдержать очередной вздох, стоит белым глазам в восторге согнуться дугой, а рукам рефлекторно взяться за край ханьфу, крепко сжимая в пальцах.       Не Хуайсан стоит в немом шоке, не знает, что сказать.       — В нём ещё осталась душа?..       — ……… — молчит Чэн. — …….наверно?       — Я напишу письмо Главе Лань с просьбой о трактатах и свитках.. о восстановлении души. На всякий случай. Как раз пусть проверят есть ли в нём душа, — жмет изящные губы Хуайсан и закрывает веер с щелчком, на который отзывается Усянь. — а пока лучше прибереги его и.. подлатай, что ли.. выглядит он жутко.       И с этими словами удаляется из покоев Главы Цзян. Наверняка сразу отчаливает в Цинхэ.       А пока Чэн поднимает с ковра Вэй Усяня и говорит идти за собой, ведя короткой дорогой в лазарет.       Лекарь смотрит на юного Главу Ордена как на тронувшегося умом, но молча делает свою работу.. всё равно что лечить мертвую лошадь как живую. Ну или собаку. На пса Усянь похож больше.

******

      Лекарь подшил беднягу, стер следы крови и замазал синяки, хотя на трупе это вряд ли поможет.. но кто знает, вдруг сработает.       Затем Цзян Чэн приносит Усяню комплект клановых одеяний, точно таких же что и у него самого.       — Одевайся, — очень наивно говорит Ваньинь, надеясь что Усянь поймёт.       Вэй Усянь растеряно смотрит то на яркие одежки, то на Цзян Чэна.. и его бледные руки спешно тянутся к развязкам пояса, стягивая с себя одежду.       — О Небеса! Нет! Я сказал не «раздевайся», а «одевайся»! — он сейчас завоет.       Усянь останавливается на мгновенье, и продолжает упрямо раздеваться. Оголяет бледную кожу, подтянутое тело: под ключицей все ещё красовался ожог в форме солнца.       — …хотя ты прав, чтобы одеться нужно раздетьс.. — он замолкает не договорив фразу. Закрывает глаза ладонью, снова тяжело вздыхает. — боже, блять, я уговариваю ходячего мертвеца переодеться…       В то же время Усянь, на его огромное удивление, еле как но справляется с нижней рубашкой и нижними одеяниями… и тут возникают трудности с тем, чтобы перевязать рубашку. Он смотрит на Цзян Чэна с надеждой и растерянностью.       — ..только не говори, что ты хочешь чтобы я… — Чэн ловит Вэй Усяня на бесстыдных мыслях. Вот подлец, даже после смерти остаётся таким же! — нет. Справляйся сам.       Цзян Ваньинь намеревается встать и выйти за дверь, но Усянь останавливает его одним лишь движением, заставляя усесться обратно.       Что ж.. даже после смерти тот был силен.       — … — у него нет слов.       Вот наглец. И сказать ему нечего. Мертвый ведь.       Цзян Чэну остаётся лишь вздыхать и качать головой, думая о том что даже после смерти Вэй Усянь дохера себе позволяет и завязывая завязки рубашки.       — Дальше точно сам. — по крайней мере Чэн обещает себе больше не помогать Усяню в столь легких вещах.       Но видя расстроенное лицо, скрипит зубами и не знает, что именно подталкивает его помогать одеваться дальше. То ли нежелание слышать очередное хныканье, то ли.. потому что не хочет видеть расстройство на бледном лице.

********

      И с того момента Вэй Усянь не хочет отходить ни на цунь.       Везде шатается тенью за Главой Цзян, а если тот исчезает из его поля зрения — если это можно таковым назвать — больше чем на долю минуты, начинает выть раненым зверем, бесноваться и тревожиться, пока злость не переходит в слезы.       Так и проходит четыре с половиной дня, пока Вэй Усянь сидит рядом с Цзян Чэном в его рабочем месте, жмется близко-близко, едва не обнимая ногу Ваньиня, шугаясь спящего в маленькой кроватке ребенка.       После ему приходит письмо о том, что в ближайшие дни два Нефрита Гусу Лань с Не Хуайсаном наведаются с трактатами в Пристань Лотоса.       Ему остаётся лишь терпеливо ждать визита, считая дни и свыкаясь с тем, что теперь у него есть один взрослеющий и не взрослеющий ребенок.       Наконец, слуга оповещает о визите Нефритов и Наследника Не. Цзян Чэн не глядя просит привести их к нему, потому что знает, уйдет — и живого места от его кабинета не останется.       И вот, братья Лань величественными фигурами заходят в помещение, а следом за ними — Не Хуайсан.       Вэй Усянь не сразу замечает присутствие гостей, его взгляд и мысли сосредоточены на Цзян Чэне. Замечает только тогда, когда тот начинает говорить.       — Благодарю вас за то что вы пришли, — он откладывает чернильную кисть и удивлённо распахивает глаза, стоит Усяню зарычать, а темной энергии дурным чувством разойтись по комнате.       — Молодой господин Вэй? — спрашивает Глава Лань.       — Вэй Ин.. — почти одними губами бормочет Лань Ванцзи.       Вэй Усянь хмурится когда видит Лань Ванцзи, рычит, сжимает несчастный кусочек ткани и заставляет его с треском порваться.       Все смотрят на реакцию Усяня удивлённо, лишь сам Ванцзи неоднозначно: то едва заметно прикусывает губу, то мрачнеет лицом, то взгляд выглядит болезненно.       Вэй Усянь намеренно отодвигается подальше от Цзян Чэна, слегка вперед, будто хочет защитить. Лишь тонкое прикосновение заставляет снова потеряться.       Цзян Чэн обреченно вздыхает раз в сотый за последние три дня.       Ваньинь уже заметил, что у Усяня негативная реакция на любых посторонних людей.. чаще просто озлобленное лицо и рычание. Что сейчас порывало его не просто "выпустить когти", но и ощутить невозможное желание защитить его?

********

      Призыв души был совершен и совершен не единожды.       Поначалу казалось, что Усянь — простой ходячий труп, простая пылинка на подошве сапог именитого заклинателя. А затем, выяснилось что он лютый мертвец, сохранивший из всего сознания всего одну частицу. А душа меркла прямо на глазах, рассыпалась на крупицы и вскоре от нее останется столько же сколько и от сознания — почти ничего.       Это объясняет его странное поведение. Эти взгляды полные обожания, рычание полное ненависти, расстроенные и почти — невозможные для мертвеца — заплаканные глаза.. он просто помнил частицу детства.       — Его душу можно восстановить? — Цзян Чэн снова хмурится, тяжело размышляя на этот счет.       Усянь сидит рядом, такой же хмурый, но по другой причине: ему дико не нравилось то, что его Цзян Чэн сидит с кем-то помимо него самого. Разве так можно?       — В запретной части библиотеки Облачных Глубин я отыскал трактаты, рассказывающие о том что душу восстановить можно. — Лань Сичэнь выкладывает несколько свитков на стол. — но я не могу дать полной уверенности в том, что они сработают. Все же, там рассказывается о практике Темного пути и искупления, восстановления покалеченной души. Никто этого не проверял.       Цзян Чэн спешно разворачивает первый свиток, вчитывается в текст и, почтительно завернув обратно, выкидывает, потягиваясь к следующему. Читает так свиток за свитком, но они все — просто бумажки, они не дали ему никакой информации. Он не сможет заставить мертвеца медитировать или совершенствоваться усиленно.       — Цзян-сюн… я тут… на днях в Ордене Ланьлин Цзинь был, — Хуайсан несмело улыбается. — я тоже не с пустыми руками.       Не Хуайсан достает из-за пазухи четыре сложенных пополам листа. Кладёт на стол, ждёт реакции Цзян Чэна.       — Что это? — Глава Цзян берет в руки сложенные рисовые листочки, разворачивает и спешно читает, постепенно бледнея. — …серьезно?       — Ничего другого я не нашел ни в библиотеке Нечистой Юдоли, ни в Башне Золотого Карпа, сколько не ищи, — он совсем слегка хмурится, раскрывая веер и начиная медленно им махать.       Чэн трет пальцами уставшие глаза, может только вымученно вздохнуть и погладить недовольного мертвеца, натянув на него капюшон.       — Иди посиди у озера, охладись, котел вскипающий. — Усянь действительно походил на котел.       Такой же недовольный и злой.       Усянь отвечает что-то невнятное, но уходить не хочет. Ковыряется в новых выданных одеждах и смотрит в пол не поднимая белых глаз.       — ..это всегда так? — ненароком спрашивает Хуайсан, подмечая как сильно мертвец не хочет отходить от Ваньиня.       — ……да. — тяжело вздыхает Чэн и трет пальцами глаза.

**********

      Все же, и братья Лань и Не Хуайсан решают отпустить Главу Цзян с их главной проблемой подождать снаружи, пока они все обсудят и напишут свои доводы и мысли в форме письма.       После этого Цзян Чэн, как достойный глава Ордена спрашивает не останутся ли они передохнуть, но когда те отказывают провожает до лодок у Пристани.       Вэй Усянь тянется за ним красной ниточкой, бегает и лучезарно улыбается — сколько позволяет ему нынешнее состояние тела — стоит Цзян Чэну обратить на него внимание.       В итоге он решает забрать это «письмо» с собой, чтобы прочесть слегка охлаждая ноги, возле послушно сидящего рядом трупа Старейшины Илин.       Открывает и начинает читать, конечно, не вслух.       "Самый эффективный способ восстановления души — упокоение, усмирение, уничтожение. Душу упокоят, если не получится, усмирят, в крайнем случае уничтожат. После душа отправится на перерождение и в этот промежуток времени, до перерождения, нужно призвать душу в другое тело. Но, это запрещенная техника, ею нельзя пользоваться зазря — поплатишься своим телом и духом. Хозяин тела должен совершить ритуал добровольного пожертвования тела, а не душа упокоенного, но озлобленного захватывает тело невинного человека. Тогда любое духовное оружие вроде Цзыдяня выбьет душу из него и бровью не поведет. Подробный ритуал пожертвования тела все ещё остался на столе." — точно Хуайсан писал. Строки спешные, но читабельные, в его стиле. Глава Лань или Ханьгуан-Цзюнь так бы не смогли.       — Мда. — все что может выдать на это Ваньинь. — Ну и дела.. ну ты и проблемный, даже после смерти, — Цзян Чэн кидает взгляд на мертвеца, беззаботно рассматривающего кувшинку с покрасневшим от солнца лотосом.       А Усянь.. даже милый.       Конечно, у него все ещё мертвенно-бледная кожа, все ещё белые-белые глаза, все ещё темные вены сеточкой плетущиеся по шее. Он все ещё мертв.       Но он все ещё остаётся безобидным, нуждающимся. Ну.. правда только когда Цзян Ваньинь рядом.

********

      — Блять, блять, блять… — Цзян Чэн нервозно наворачивает круги по кабинету, готов сломать первую попавшуюся под руку вещицу. К несчастью, под руку попала кисть все еще с тушью для каллиграфии. Она жалобно застонала треском и сломалась надвое в крепких пальцах. — с какого гуя они решили организовать Совет Кланов в Пристани Лотоса…       Глава Ордена Цзинь решил созвать Совет Кланов, и не как всегда в Башне Золотого Карпа, а в Пристани Лотоса!       Это не только непривычно, но ещё и не к стати! А как же этот блаженный мертвец не желающий отходить ни на цунь от него?       Усянь ломит брови от незнания, как помочь Цзян Чэну — тот мечется по комнате в бешенстве и в нервах, совершенно не зная как поступить. Отец бы смог поступить лучше — но Чэн прогоняет эту мысль также быстро, как она приходит.       Совет Кланов должен будет начаться через два чертовых часа. Главы великих кланов и орденов потихоньку прибывают на Пристань Лотоса, медленно растекаются по залу Изящества Меча, создают тихий гомон голосов. Самыми взволнованным выглядел Не Хуайсан, как минимум потому, что он не член ордена Лань — братья Лань совершенно спокойно сидят в местах, уделенных для клана Лань, Лань Сичэнь что-то спокойно объясняет адепту, Лань Ванцзи кажется абстрагировался. Ну, или, по крайней мере стал изящной декорацией.       Усянь передвигается вслед за Чэном неспешно, но ощутимо — у него непонятливые белые глаза, беспокойное выражение лица. Больше всего на свете Цзян Чэн хочет, чтобы это глупое лицо просто исчезло. Или стало живым.       Он готов взвыть раненым зверем от досады. Время уже подходило к назначенному, а Чэн все не мог понять — оставить Усяня здесь, или взять с собой закрыв большим капюшоном?       И первый и второй вариант не оставляют желать лучшего, в первом Усянь в гневе разнесет пол Пристани Лотоса и все узнают об этом, в том числе прохвост и подлец Цзинь Гуаншань, во втором внимательный Цзинь Гуаншань и его сынишка обязательно заметят то, что не так с человеком рядом с Главой Цзян.       Человек ли это?       Не решившись идти на высокие риски, Чэн сильнее кутает Усяня и его мертвенно-бледное — что весьма иронично, — лицо в глубокий капюшон. Если Усянь ещё и голову опустит — вообще хорошо будет.       — Чтоб ни разу головы не поднял. Понял меня? — предупреждающе шипит Цзян Ваньинь.       Спасибо, что мертвец понимает человеческую речь: заторможенно кивает, мгновенно опускает голову прижимая подбородок к выемке меж ключиц, прилежно складывает руки лотосом и пропускает Цзян Чэна вперед.       Гомон мгновенно затихает. Все внимательно смотрят как юный Глава Ордена ведет за собой другого человека, садится на подушки, усаживая этого человека рядом. На нём капюшон, цвета кожи даже не разглядеть — настолько сильно голова была опущена, а большие девичьи рукава не закрепленные наручами изящно падают фонтаном.       Вэй Усянь хорошо играет девицу: послушно опускает голову, грациозно складывает руки и прижимает к себе в утонченном жесте. Пусть, он и не очень походит широтой плеч и узкостью бедер на изысканную даму, но талия его помещающаяся в обе ладони разом — заставляет считать иначе.       Накидка сидела свободно, но под ней туго был перетянут пояс, с целью создания девичьих очертаний. Перестав сопротивляться и попытавшись натянуть пояс насколько возможно, Чэн практически этому восхитился: руки медленно огладили ледяную кожу, перетекли к талии — взяв её по бокам, средние пальцы коснулись подушечек друг друга, как и большие.       "Совершенство." — на мгновенье подумал Цзян Чэн.       Будто бы Усяньская талия должна была так правильно прилегать к ладоням, ложиться так верно и так хорошо. Будто бы так и должно быть. Будто она для этого предназначена.       "Изящество." — на краткий миг посчитал Цзян Чэн.       Чэн хочет встряхнуть головой и скинуть злостное напряжение и наваждение, резко накинувшееся на него темной тварью. Но не совершает этого действия, совсем чуть-чуть жмет Усяня ближе к себе, чтобы никто не увидел — это точно просто меры предосторожности. Просто вынужденные меры.       Рука его скользнула по чужому бедру незаметно подтягивая к себе только потому, что так нужно — так успокаивал себя Чэн.       Глубоко вдохнув воздух сквозь зубы, Цзян Чэн начал Совет Кланов, а Вэй Усянь дернулся от громкого голоса рядом с собой.

*********

      Цзян Чэн стискивает зубы, чувствует как дрожит Усянь за его спиной. И вовсе не от страха — в любой момент из лютого мертвеца вырвется дикая, колкая ярость.       — Глава ордена Цзян, извольте ответить, кто был с вами весь Совет? — Цзинь Гуаншань складывает пальцы, закрывая веер.       — Глава ордена Цзинь, какое вам дело до того, кого я к себе подпускаю? — скептично сгибает бровь Цзян Ваньинь. Он хочет развернуться и уйти как можно скорее — терпение Вэй Усяня на пределе и Чэн чувствует это доподлинно.       Рука незаметно скользит по плечу Усяня, осторожно гладит. Усянь на мгновенье замирает и хочет поднять голову, но вспоминает приказ. Склоняет голову сильнее словно провинившийся пес перед хозяином.       — Интерес жжет меня изнутри, какова чудна дева должна быть, чтобы очаровать недоступного и великого Главу Ордена Цзян, — он слегка щурит глаза, словно пытается разглядеть хоть что-то в темноте накрытого капюшона, но сразу расслабляет взгляд. Лишние морщины. — раз носит его фамильную накидку?       Цзян Чэн наглухо забыл о том, что Вэй Усянь всё это время ходил в его личной клановой накидке — по всей спине расшит витиеватый лотос: герб Юньмэн Цзян. Такие выдаются только наследственному роду и.. наложницам. Это видели исключительно все. Никто не поверит что существо находящееся рядом с ним причастно к клану. Никто.       Цзян Чэн наконец понимает, почему все молчали. И, наконец понимает, почему Не Хуайсан сидел с гробовым лицом и мял в пальцах веер.       Цзян Чэн хочет встряхнуть головой и потереть глаза, но продолжает держать стойкое выражение скептики. Он знает, кадык его дрожит от слюны перекатывающейся в горле, а лицо нездорово бледное, но глаза решительны и, даже, слегка ленивы взглядом.       — Это не ваше дело, Глава Цзинь. — преспокойно отвечает Цзян Чэн, не открывая глаз бросает тихое и повелительное Усяню под боком: — пошли.       Чэн разворачивается и уходит, Усянь бегло шагает следом и едва различимо рычит — не будь у Чэна высок уровень самосовершенствования, он бы не услышал. Цзян Чэн скрипит зубами и сжимает руки в кулаки, когда Гуаншань бросает что-то вслед про наложниц.       Ощутимо легче, когда они выбираются на свежий воздух. Вокруг ни единой души.       Цзян Чэн все равно не доверяет, все равно не зовёт — даже на улице будут посторонние люди. Ведет следом за собой повинующегося мертвеца и, стоило показаться в длинном коридоре двери личных покоев, ускорил шаг вдвое.       Заведя внутрь Вэй Усяня и заперев дверь на три печати, Цзян Чэн наконец тихо вздохнул и потер лицо руками, скидывая напряжение.       Усянь наконец поднимает голову — глаза его белы, черные вены переплетенные на шее вздулись от гнева. От него тянет темной энергией. Гуаншань наверняка заметил.       Чэн снимает с него накидку, глубоко дышит и не верит самому себе — он бы никогда не прижал к себе лютого мертвеца так сильно. Так нужно. Так правильно.       Он бы никогда не бормотал под нос похвалу смешанную с утешением.       Н-и-к-о-г-д-а.       Никогда.       Усянь рычит почти обиженно, рвёт когтистыми пальцами фиолетовые одежды в попытке обнять, наконец успокаивается. Становится почти безмятежным. Расслабляется окончательно тогда, когда дыхание Цзян Чэна из резкого и быстрого перетекает в успокаивающий и медленный.       Цзян Чэн хмурит брови и вдумчиво кусает губу: что же внутри так трещит, стоит родному лицу исказиться от злости? Что трещит, бьется, рвется?       Цзян Чэн не знает. И знать не хочет. Ему не до этого.

*********

      Прошло два месяца, прежде чем Чэн решил позволить Главе Лань упокоить душу Вэй Усяня.       Душа его была упокоена, тело похоронено с особым почетом — Цзян Чэн тяжело дышал, когда Вэй Усяня закапывали. Он внимательно наблюдал. Пристально, желая запомнить эти черты лица сильнее.       Решение упокоить его душу было самым верным — так, он хотя бы сумеет переродиться. А в кого, и кем, Цзян Чэн знать уже не может. Наверняка он и не застанет перерождение.. некогда любимого Шисюна.       Было скверно. Какое-то время ему было скверно и мрачно в сознании. Он знал, что Усянь не вернется, знал об этом и все равно решил дать покой. Так было бы лучше.        На душу упал тяжелый груз.

*********

      Прошло два года с упокоения, прежде чем Чэн начал подозревать о чем-то большем чем просто братские отношения.       Прошло три года с упокоения, прежде чем Чэн понял — влюбился. Так ужасно, так плохо.. влюбился в брата! В мертвого брата!       Прошло пять лет с упокоения, когда Чэн принял свои чувства. Возможно, разлюбит и влюбится ещё раз — такое же бывает?       Прошло тринадцать лет с упокоения, когда Чэн застыл стоя за спиной у своего выросшего в красивого юношу племянника на горе Дафань во время ночной охоты, видя в попавшем в сети божественного плетения юноше Вэй Усяня.       Они были очень похожи.       Та же мимика, те же способы лжи, темная ци текущая по мередианам.. так похож. Но вместо голубых глаз были серые. Вместо выраженных мужских черт утонченные и нежные юношеские. Вместо крепкого тела — хрупкое, тонкое, нежное. Готовое сломаться от любого прикосновения. Рассыпаться в погрубевших от времени руках.       Это Вэй Усянь.       Это точно он. Не иначе. Это он.       — Вэй.. — одними губами шепчет ошеломленный Цзян Чэн, когда юноша удостаивает его взглядом. Гребаный актер! — А-Сянь.. — уже громче произносит Цзян Чэн.       Цзинь Лин удивлённо оборачивается на дядю, распахивает золотые — точно как у Шицзе — глаза в немом изумлении. Его строгий и властный дядя назвал кого-то с уменьшительной приставкой помимо него?       Юноша — потенциальный Усянь — повторяет этот жест. Наигранно пугается, очевидно напрягается. Это точно Вэй Ин. Это очевидно.       Цзян Чэн на короткий миг дергает уголком губ в ухмылке. Цзыдянь искрит в руке.

***********

      — И все же, А-Чэн, как ты понял что я — это я? — влажные пряди волос Усяня перекатываются в пальцах.       Цзян Чэн никогда никого не расчесывал кроме Цзинь Лина в детстве. Никогда. Никогда не проявлял излишней заботы, хоть и шелковые пряди волос перетекают в заботливых руках.       Чэн расчесывает серебряным гребнем с лотосом темные пряди, вздыхает скептично:       — Я тебя знаю если не всю жизнь, то её бóльшую часть, придурок. — он фыркает. Усянь хихикает и дергается, заставляя Чэна выронить брань. — Не дергайся блять, если не хочешь чтобы я тебе все патлы выдрал. — закатывает глаза. — Я знаю как ты врешь, как себя ведешь. Я знаю как ты смеешься, знаю как злишься, знаю какое лицо делаешь когда теряешься. Это было очевидно, дурачина. Я все, где твоя чертова лента?       Вэй Усянь вздыхает и подаёт ленту, теперь его длинные волосы собраны в изящную косу. Все равно не может понять, как Чэн-Чэн его узнал. Но, возможно, так лучше.       Поднимается с пола, нависает над сидящим на кровати Цзян Чэном, улыбается нагло. Наклоняется, ведет поцелуем по шее, за что получает щипок в районе бока. Заливисто смеется, бормоча о том что ему щекотно, пока его А-Чэн закатывает глаза, бросает вопрос о том, было ли мало Усяню плотских утех. Они же только что вышли из клановой бани.       Вэй Усянь валит Цзян Чэна на кровать, заигрывает, шепчет пошлости — комнату освещают искры Цзыдяня и вскрик "бесстыдник Усянь!". Хохочет.       Все таки, он доволен что тогда А-Чэн его забрал.       В ту ночь Цзян Чэн не позволил Лань Ванцзи забрать с собой Вэй Усяня. Забрал, укрыл. Заставил расколоться всего одной фразой.       Цзян Чэн чем только не угрожал, выпытывая слова "Это я, Вэй Усянь". В конце концов взбесился, приставил к тонкому горлу Саньду. Её тонкое лезвие упиралось в жилку на шее, грозилось нежно прорезать кожу и пустить чужую кровь. Тогда Цзян Чэн ломит брови, кусает губы, жмурит глаза, дышит медленно и тихо. Он говорил почти беззвучно, Вэй Усянь не услышал бы если бы в комнате не была мертвая тишина.

"Я скучал."