Endelig

Андерс бросает последний взгляд в зеркало: костюм сидит безупречно, что от него и ожидалось за такие деньги. Галстук тоже неприлично дорогой, и даже жаль слегка, что на приём Кристенсен идёт не для того, чтобы флиртовать. Впрочем, в некотором смысле всё-таки да, — серьёзных мужиков тоже нужно уметь по-своему очаровывать. Весь бизнес строится на этом — в первую очередь. На умении общаться, и Андерс успешен в этом настолько, что мог бы давать мастер-классы, если бы захотел. Если бы вообще задумывался о том, как это у него получается. Сегодняшний вечер много значит; это веха в карьере — ступенька, с которой открываются новые возможности. На правительственный приём Андерс приглашён впервые — да ещё в стране, чьи законы в своё время нарушал пачками. Его признали. Его уважают, с ним считаются. Больше не нужно убегать и скрываться. То, за что прежде его привлекали к ответственности, стало его силой, и теперь к Андерсу Кристенсену приходят за помощью. Иронично. Наверное, если бы много лет назад ему сказали, что он окажется здесь, в этой точке, он бы не поверил. Не поверил, что сможет перерасти свой бунт, что когда-то станет работать с людьми, которых прежде ему и в голову не приходило уважать. Но дурак тот, кто не меняет своих взглядов на жизнь по мере взросления, и, может, Андерс и грешил чрезмерной самоуверенностью, но глупцом не был никогда.

***

Чад Джонсон, глава Джей-Софт, подходит весь сияя. — Какие люди, — он протягивает руку для рукопожатия. — Заволновался, что не придёшь. — Ну как не прийти? — улыбается Андерс в ответ. — Тебя же надо выручать. — Да уж, — Джонсон корчит кислую мину. — Может, хоть сегодня нас полоскать не будут… — Будут, конечно — вы слили госзаказ. Чад кривится, как бы говоря «Спасибо, что напомнил», и опрокидывает в себя бокал шампанского. Андерс осматривается, любопытствуя. Народу немало. Многих он не знает и в ближайшее время намерен это исправить. Старые связи тоже стоят того, чтобы их поддерживать, но новые выглядят особенно воодушевляющими. На подобных мероприятиях Кристенсен чувствует себя как рыба в воде: всё, что от него требуется — это быть собой. Улыбаться и уважать чужое эго, демонстрируя мозги и амбиции. В эту игру он играет с детства и врос в неё корнями. Среди людей, чьё влияние и самомнение не помещаются в огромном зале, Андерс — как никогда — в своей тарелке. — Ну, — встряхивается Джонсон, — пойдём что ли, познакомлю с кем смогу. Он машет рукой, приглашая следовать за ним, и они движутся через толпу пошитых на заказ костюмов. Знакомые и новые лица, рукопожатия, обмен приветственными репликами — всё это наполняет Андерса чувством собственной значимости, и оно ему нравится. Как оно может не нравиться? Он вдруг рассеянно вспоминает день, когда сидел в допросной — наглым, но потерянным восемнадцатилеткой. Того Андерса нет в живых давно. Он сменил синие волосы на свой естественный цвет, а вычурные рубашки — на спокойную, хорошо сидящую одежду, но главную перемену Кристенсен не смог бы назвать словами или даже ощутить — настолько она неуловима и ускользает от понимания даже им самим. Андерс никогда не был склонен к рефлексии. Чад подводит его к группе мужчин возле фуршетного стола, обступивших Дейва Блюма, и уже издалека видно, как тот, утирая лысину, травит свои излюбленные истории о службе на морфлоте. Их Андерс слышит уже не по первому разу, но старик и впрямь умеет рассказать. Джонсон трогает одного из гостей за локоть, отвлекая: — Коул, хочу тебе кое-кого представить, — он поводит рукой в сторону Андерса. — Андерс Кристенсен — глава RSC, агентства кибербезопасности. Андерс, это Ривер Коул, зам исполнительного директора Интелтэк. Думаю, найдёте, о чём поговорить, а я пойду попробую прорваться к министру, пока он в хорошем настроении. Чад дружески хлопает Кристенсена по плечу и удаляется, как удаляется корабль из поля зрения, оставив человека тонуть в открытом море.

***

Земля движется у Андерса из-под ног куда-то в сторону. Галстук вдруг делается удавкой. Горло ссыхается. Он бы хотел за что-нибудь схватиться, просто чтобы снова обрести хоть какую-то опору. Ривер стоит перед ним на расстоянии вытянутой руки. Не фантазия, не воспоминание — живой, объёмный, реальный. Не обрывками образа, не смутной памятью. Целый, настоящий. Наверняка, наклонившись вперёд, можно почувствовать его запах. Андерс пытается открыть рот, но терпит сокрушительное поражение. То ли челюсть заело, то ли губы склеились. Ривер стоит перед ним, и Андерс совершенно, катастрофически к этому не готов. Что-то странное происходит с реальностью — как если бы кто-то поставил мир на паузу и отключил звук. Всё становится несущественным. Официальный приём, гости, министр… Ривер. Стоит. Перед ним. Спустя столько лет. — Твою ж мать, — выдавливает Кристенсен. И Абсент бубнит в ответ севшим голосом, хотя его собственный ошалевший взгляд ничем не лучше: — Хватит пялиться. Он наконец моргает и, спохватившись, протягивает Андерсу руку. «Вот сейчас я проснусь», — думает Кристенсен, но его рука обхватывает ладонь Абсента — осязаемую и тёплую. Странное чувство. Новое, и в то же время знакомое. Ривер обессиленно, нервно улыбается, словно отчаявшись придумать хоть какое-то адекватное приветствие. Глупо и нелепо выходит. Щёки горят, потому что всё — всё, что было между ними — вдруг больно бьёт поддых, и оказывается, что Андерс не забыл. Ничего не забыл, ни дня, ни минуты, и всё оно — сильное, стихийное, надрывное, просто хранилось где-то глубоко, дожидаясь своего часа. Андерс дёргается к фуршетному столу и, схватив с него тонюсенький бокал, опустошает его двумя глотками. Игристое бьёт в нос, и это, как ни смешно, отрезвляет. Потом он снова смотрит на Ривера. Это правда он — немного выше, чем раньше, немного шире в плечах. Немного более официальная причёска, и волосы жгучего чёрного цвета. Но всё те же татуировки виднеются из-под манжет и ворота рубашки, и по-прежнему, даже в строгом костюме, он походит больше на чёртову рок-звезду, чем на заместителя исполнительного директора. — Есть тут место без камер? — Ривер спрашивает будто бы у кого-то другого, стараясь не встречаться с Андерсом глазами. — Не знаю. Туалет, надеюсь. И Ривер показывает на дверь едва заметным кивком. Туалет отделан мрамором и позолотой, из динамика звучит джаз, и едва Ривер закрывает за собой дверь и поворачивает защёлку, как Андерс шагает вперёд и прижимает его к себе. Будто бы насовсем. Стирая время, расстояние, невысказанные обиды, несостоявшееся прощение, злые, глупые недоразумения — не оставляя ничего, кроме тепла, перетекающего из одного тела в другое. «Наконец-то», — шепчет Андерс по-датски, и Абсент смеётся беззвучно ему в плечо, как если бы этот смех подразумевал на самом деле что-то другое — то, чего он себе позволить не может. Андерс гладит его по затылку, взъерошивает пальцами короткие волосы — минуту, две, тридцать? Ривер так близко, что можно рассмотреть нити в ткани его пиджака и заросшие отметины от пирсинга в ухе. Кристенсен не знает, зачем они расстались — нет, он помнит события, но не может сложить их в логическую цепочку: почему всё получилось именно так. Зачем он ушёл, если Абсент был ему настолько дорог. Зачем поступал так, как поступал, и делал то, что делал. Прошлое кажется глупой, детской игрой, чем-то странным и не имеющим никакого значения. От Абсента пахнет по-новому, и всё же сквозь дорогой парфюм Андерс чувствует его — личный — запах. Запах тела Ривера, который он так надолго потерял. — Ладно, пойдём, — говорит Абсент первым, и Андерс кивает, потому что нет никаких оснований оставаться здесь дольше. В зал они возвращаются немного другими, и это заметил бы внимательный наблюдатель, но, к счастью, все заняты светскими играми. Сбор гостей ещё не закончился, и у них есть время покурить. На террасе тихо и тепло, открывается вид на темнеющий сад с фонариками, и несколько человек курят и общаются поодаль. Андерс и Ривер достают сигареты, каждый свои, и молча закуривают, каждый от своей зажигалки. Ривер выдыхает дым и смотрит внутрь себя. — Что ты здесь делаешь? — наконец он поворачивает лицо к Андерсу, совладав, очевидно, с какой-то внутренней бурей. — Консультирую министерство, — отвечает Андерс честно, безо всякого хвастовства. Ему никогда не приходило в голову выделываться перед Абсентом. Поначалу тот казался мелкой шпаной, не стоящей подобной саморекламы, а потом, внезапно, врос в Андерса, как что-то родное. — Работаешь на правительство? — брови Абсента едва заметно приподнимаются. — Периодически. Ривер усмехается. — А что с гражданством? — Получил. — Забавно, — хмыкает Абсент. Потому что это правда забавно, насколько у государства могут быть двойные стандарты. Андерс затягивается. Он хочет спросить Абсента о нём самом. О чём-то личном, другом, не о работе, но мысль ускользает от него, как будто он сильно пьян, и единственное, на чём он может сосредоточиться, это огонёк сигареты Ривера. — Свалить бы отсюда… — произносит он в конце концов, но Ривер игнорирует завуалированное предложение, как если бы не понял, о чём речь. Из окон зала льётся свет, и сквозь стекло видно, что приглашённые начинают занимать свои места. Ривер смотрит на Андерса — недоверчиво, с подозрением, словно он тоже готовится в любой момент проснуться, и Андерс вспоминает, что никогда не умел защититься от этого взгляда. Он подносит сигарету ко рту, будто это может ему как-то помочь. Абсент рассматривает его руку. — Женат? Андерс отрицательно мотает головой, и Ривер снова смотрит в него. Пристально, пронзительно. — А ты? — спрашивает Андерс. — Нет. — В отношениях? Абсент кивает. — Надо идти, — говорит он, но Андерс не хочет никуда идти, он хочет стоять здесь, рядом с ним, пока не напитается его присутствием, как высохшая земля напитывается водой. — Ты всё там же, в Бостоне? — спрашивает Кристенсен, чтобы хоть немного продлить момент. — Да. — Уезжаешь завтра? — Послезавтра. Завтра ещё дела. Если не использовать этот шанс, то уважать себя дальше будет сложновато. — Встретимся? — набирается наглости Андерс. — Часов в шесть, в Галлахерс? — Где это? — Я скину. Дай номер. Андерс достаёт телефон, и Ривер, будто не успев воспротивиться напору, диктует цифры. Андерс весь замирает в осторожном предчувствии — получается, они договорились о свидании? Идиллию прерывает Чад Джонсон, возникший за спиной: — Вот вы где. Пойдём, приобщимся к прекрасному? И им не остаётся ничего другого. Приём из интересного события вдруг превращается в докучливое обстоятельство, с которым ничего не поделаешь. Приходится общаться, приходится обсуждать работу, приходится заводить новые знакомства и широко улыбаться — то, что Андерс так хорошо умеет. Время от времени он ищет взглядом среди гостей фигуру Ривера и, находя, чувствует, как жжёт в груди, словно от только что выпитого крепкого алкоголя. Ривер здесь, в этом зале, он дышит с ним одним воздухом, и его присутствие по важности затмевает все самые блестящие перспективы, которые открываются в общении с остальными присутствующими. Андерс наблюдает, как Абсент говорит с кем-то, сунув руки в карманы, как кратко, сдержанно улыбается, как достаёт телефон и быстрыми пальцами печатает сообщение. После стольких голодных лет эти крохи кажутся пиршеством. Это больше, чем можно хотеть: просто видеть, как Абсент набирает сообщение. Внутри ноет от осознания того, что Андерс безо всякой борьбы упустил лучшие отношения в своей жизни. Он готов к тому, что завтра Ривер откажется встречаться. Готов услышать, что тот планирует завести семью. Возможно, в нём вообще ничего не осталось от того, прежнего Абсента, которого он любил. Но Андерс не собирается думать об этом, пока не убедится сам. Остаток вечера мучителен настолько, насколько можно себе представить. Они не пересекаются до самого конца, и Ривер уходит первым, бросив на Андерса последний, недоступный для понимания взгляд.