Endelig

Гораздо труднее оказывается простить самого себя. Никогда Андерс не думал об этом, но теперь, получив отпущение грехов от Ривера, он видит это отчётливо, как если бы сидел в кабинете у психотерапевта. И да, он многое исправил за это время, но тот, далёкий и брошенный Андерс Кристенсен внутри него — воет от обиды. За то, как сам обошёлся с собой же — что оставил себя одного, что захлёбывался алкоголем, что спал со всеми без разбора, игнорируя чувство опустошённости и утраты, оседающее горечью в лёгких. Снова пил. Не общался с мамой. Что изменял человеку, хранившему ему верность, просто так, без причины, потому что мог. Андерс ужинает в одиночестве, думая, что только сейчас начинает понимать, о чём говорил ему Мэтт когда-то: самой жестокой инквизицией самому себе всегда был он сам. В этот город Андерс приехал за Ривером, но, получается, — не только. Сам того не зная, Абсент взламывает его защиту, чтобы вытащить на поверхность то, что давно нуждалось в освобождении, и Кристенсен, наверное, готов. И благодарен. И слишком сильно влюблён — то, чего раньше признавать он категорически не собирался, подчиняя всю свою жизнь философии свободы и независимости, будучи при этом в зависимостях по самые уши. Как по-детски. Весь вечер он думает, что значило их расставание: то, что к Риверу можно пристать снова или то, что он попрощался. Второй расклад его категорически не устраивает. Да, наверное, Ривер прав, и врываться в его жизнь, требуя немедленных решений — слишком самонадеянно, грубо даже. И Кристенсен усилием воли заставляет себя смириться с тем, что эти отношения придётся выстраивать с чистого листа, заново, и что, возможно, это не будет так быстро, как он ожидал. Раньше, в юности, они бросались с места в карьер, но теперь потребуется время — столько, сколько нужно. Эта мысль — дразнящая, досаждающая и в то же время возбуждающая до предела, саднит в груди. Андерс не умеет терпеть. Это мучительно и настолько же пьяняще. И вдруг Ривер пишет — будто в насмешку надо всем, что Андерс только что уложил в голове: «Сэкономь мне время — скажи адрес». И Кристенсен набирает ответ — какими-то подозрительно слабыми пальцами. Потом вздыхает с облегчением, и пятьдесят шесть минут до встречи кажутся дистанцией длиною в вечность.

***

В лобби он видит Абсента первым, и мысль, пробегающая в голове, заставляет сердце ускоряться: «Как же пиздецки он красив». Возможно, Кристенсен необъективен. Возможно, всё дело в близорукости. Но разве он хоть раз встречал лицо красивее этого? Совершенно точно нет, а лиц Андерс повидал предостаточно. Ривер замечает его, улыбается — сдержанно и кратко, как будто ещё не решил, есть ли у него повод развеселиться. В баре они садятся за стойку, соприкасаясь локтями. — Что будешь? — Кофе. — На сон грядущий? — хмыкает Андерс. — На сон? — смеётся Абсент. — Я сюда не спать приехал. И между ними повисает огромное, бархатное, тёмное, как ночь, молчание, в котором — все возможности сразу, соблазнительные, неприкрытые, наэлектризованные. Те возможности, о которых даже в представлении Андерса ещё рано говорить так открыто, но Ривер всегда отличался прямотой. Андерс ничего не отвечает, и вид у него, наверное, довольно растерянный; и он заказывает себе кофе тоже — соглашаясь с неозвученным предложением. — Ты встречался с кем-то? — спрашивает Ривер так, словно ведёт допрос. — Я имею в виду что-то серьёзное. — Нет. — У тебя не было отношений всё это время? Андерс пожимает плечами: — Секс был, отношений не было. — Почему? Не сказать, что отвечать на этот вопрос комфортно. Кристенсен чувствует себя так, будто его раздевают догола в публичном месте. Он вскрывает пакетик и высыпает сахар в чашку. Размешивает. Думает — а почему, действительно, так? — Может, по мне не скажешь, — отвечает он наконец, — но, наверное, я однолюб. — Однолюб? — Ривер смеётся. — Удивительно, что слово такое знаешь. И кто эта твоя любовь, если не секрет? — он выгибает саркастически бровь. — Да так, — Кристенсен делает неопределённый жест рукой. — Был один чел. Дерзкий пиздец. — И что ж стряслось? — Ривер прищуривается, смотрит так, как если бы вгонял булавку в пойманного жука. — Ну… — Андерс замолкает, глядит в чашку, потом вздыхает. — Мы расстались, потому что, как он верно заметил, я «ебал всё, что движется». А потом встретились через кучу времени и сидим здесь, и я несу эту хрень про единственную любовь, как будто ты не знаешь, что речь о тебе. Ривер отводит взгляд. Андерс видел его всяким — пьяным, уставшим, весёлым, злым, сосредоточенным, грустным, но смущённым — никогда. И от этого нового зрелища в голове плывёт. — Так что там с пирсингом? — спрашивает Андерс негромко.

***

Путь до номера они преодолевают в разгорячённом молчании. Не смотрят друг на друга в лифте. И Андерс сказал бы, что это одна из самых изощрённых сексуальных пыток — молчать и не касаться друг друга даже взглядом, когда воображение уже нарисовало всё, что можно сделать. Кристенсен не знает, когда Ривер принял это решение: сегодня вечером или ещё тогда, на приёме, пока Андерс опустошал свой спасительный бокал шампанского, но ощущение предопределённости накрывает его с головой. Как тогда, в их первый раз, в момент, когда они поднимались по лестнице, с той лишь разницей, что сейчас — без примеси горечи. Они заходят в номер. Закрывают дверь. Не включают свет и ни о чём не говорят. Стоят и не трогают друг друга — доводя до исступления одним присутствием. И Андерс знает, что выдержка Ривера намного лучше его собственной, что Коул просто ждёт, когда у Андерса закончится воля. Она закончилась ещё вчера. И Андерс не против проиграть, сдаться и пойти дальше. Он тянется к нему, касается рукой его куртки — слишком много слоёв одежды между ними — запускает под неё ладони, стягивая её с плеч, заставляя сбросить насовсем. И затем, сделав шаг ближе, трогает и гладит его через футболку, ведёт по груди и нащупывает пирсинг в соске. Абсент вздыхает. Подаётся под ладонь Андерса, отзывается на движения его пальцев, льнёт к нему, пока расстояние между ними не стирается окончательно. И Кристенсен жмётся к его шее, закрыв глаза, втягивая запах и задыхаясь от медовой терпкости. Водит по шее носом, по спине — ладонями, гладит сквозь ткань лопатки, поясницу, ниже, чувствуя, как Абсент наконец поднимает руки и обнимает его в ответ. Они целуются. Его рот — влажный и невыносимо горячий, с привкусом недавно выпитого кофе. Абсент дышит всё тяжелее, наконец выдавая на выдохе тихий стон, и Андерс чувствует его всего — взбудораженного, чувствительного, как оголённый нерв, и всё же — никуда не торопящегося, словно специально сдерживающего свою стремительную природу. Кристенсен запускает ему руки под футболку, чтобы обнаружить, что под ней он — прежний, знакомый, быть может, с чуть большим количеством волос на груди, чем раньше. Хочется целовать его живот, вызывая непроизвольные вздрагивания. Хочется увидеть и вспомнить всё. Не спать с ним столько лет — обостряет чувства до предела. Андерс хочет его как того восемнадцатилетнего парня, что прожигал его своим взглядом до костей. Или нет, сильнее. Прежнее желание было замешано на одной физиологии; здесь и сейчас он хочет соприкасаться с Ривером чем-то, что нельзя облечь в слова. По пути до кровати они помогают друг другу раздеться, и Андерс с каким-то давно забытым трепетом прижимается к его голому телу. Трётся об него, скользит по коже губами, руками, языком — всем. Лихорадочным, почти болезненным и таким сладким ощущается контакт кожи с кожей; Абсент дышит тяжко и прерывисто — и это лучшие звуки, какие Андерсу доводилось слышать. Вдруг Ривер замирает, напрягается всем телом и странно выдыхает. — Что? — спрашивает Андерс, останавливаясь. В ушах шумит кровь, и сердце колотит изнутри в грудную клетку, словно запертый узник. — Ничего, — отвечает Абсент каким-то сдавленным голосом. — Просто… — в полумраке видно, как он закусывает губы, но они всё равно ползут в стороны. — Вспомнил шутку, которую ты рассказал днём. — Чего? — выдыхает Кристенсен ошалело. Как это возможно вообще, в такой-то момент? — Не вздумай ржать. Но уже поздно. Ривер держится ещё пару секунд, и, не в силах совладать с собой, взрывается смехом — заразительным и чистым, зажмурившись и обнажая свои белые зубы. Его хохот звоном отбивается от потолка и разлетается по всей комнате. — Прости, — стонет он, вытирая слёзы. — Прости… И Андерс не может ничего с собой поделать. И смеётся вместе с ним.