На чердаке прячутся демоны и вишня

Скрежет металла о керамику Минхо всегда недолюбливал. Ему, бывало, голову взрывало от этого шума. Ошметки мозга прижимались к глотке, как пчелы брюшками к сердцевине цветка. Хотелось выдрать горло вместе с ульем, сжечь солнечным ветром всю необъятную и карабином зацепиться за луну, чтобы от самого стиральный порошок не остался. Лишь бы не с этим всем остаться. Минхо ни раз прятал эти тарелки: то под кроватью разбитые тела, то в саду закопаны рядом с могилой кота, то не прятал — разбивал о кухонную плитку, надеясь что кто-нибудь из семьи оценит керамику в собственной плоти. Та вся растечётся, поплавится и азалией расцветет в их венах. Минхо в целом недолюбливал всё, что касалось семьи. Нет, она у него хорошая, клятва на мизинчиках. Но хорошая за секунду до того как кто-то посмотрит, захочет рассмотреть каждую стяжку, каплю и корешок. «После» или «до» можно назвать реквием. Мелодия с привкусом отчаяния и смерти от истощения. — Минхо, ешь, пожалуйста — Но голос матери, кажется, Минхо терпел ещё меньше. Её связки хрипели недовольством каждый раз, стоило совершить хоть что-то. Скрипели как половицы когда её не устраивало выражение лица Минхо. Связывала петлю на шее, стоило что-то ответить кроме «да, мам». Поэтому и сейчас плюется: — да, мам — пихает за щеку просроченный кусок мяса. Голову начинает крутить как шар для боулинга. Ещё пару фраз-сантиметров, и из носа брызнет кровь от удара в кегли. — как у вас с учёбой? — а вот и подал голос отец, один из кандидатов на ночное удушье подушкой. У них как раз бельё с цветочками, пусть захлебнется душистым ароматом. — у меня все чудеснее и чудеснее. Сегодня получила две пятёрки по алгебре и астрономии, завтра те же цели, но по другим предметам — и третья опухоль в лобной доли — Сана. Минхо её когда-то любил как сестру — тогда она ещё не умела связно говорить и просто была пожирателем внимания родителей, но Минхо не был против. Он любил её будучи сам крошечным, не понимающем во что она вырастет. — нормально — все что смог сгрести в ответ. Не заслуживают большего. — а я слышала что в среду тебя вызвали к директору — Сана выкручивает глазное яблоко ножом для масла. Хихикает когда лицо отца меняется. — по какой причине — не спрашивает. Угрожает. — он вроде во вторник вообще не пошёл в школу, думала вы дома были, а ему опять плохо стало… — Сана задумчиво натягивает вермишель на вилку. Скрежет и скрежет, то ли о керамикой, то ли зубами — а оказывается вон оно что — Почти вырвалось «заткни свою пасть». Поставь на ебучий замок свой неблагодарный рот, пока лично не сшил леской язык к нёбу. Пока твой труп не окажется рядом с котом и тарелками. — по какой причине прогулял — горло начинает давить стяжкой. — Минхо, ты же знаешь что тебе одному гулять опасно — — зачем ты вообще такое вытворяешь? Знаешь же что нельзя тебе — — у него видимо вместо мозгов дырявое полотно — Тошнит. — Сана, не нужно так грубо, сама знаешь что — — что он особенный? Об этом вся школа знает, чего скрывать очевидное — — Минхо, ответь на вопрос, хватит дырявить тарелку — Сейчас вырвет. — да, Минхо, не уходи от ответа отца — — а он только это и умеет — Тошнит-тошнит-тошнит. До вздутых коленей, до вырванных клыков вместе с нервами. Из кишечника начинают выползать божьи коровки, своими ножками оставляя полосы в итак дырявой плоти. — спасибо за ужин — Минхо взмахом попадает тарелкой в раковину, слышно как та раскололась на новую, но бесполезную жизнь. — чокнутый… — — Сана, это твой брат, не говори так — — ещё раз подобное выкинешь, и останешься без дома! Ты меня слышал, Ли Михно?! — Минхо рвёт просроченным мясом, кровью и скорбью. Кажется ещё спагетти вывалились. Снова. Нужно отдохнуть. Минхо крадётся в свое комнату, в темноте рыщет по полу в поисках запрятанного. Ещё подстриженными ногтями стукается о стекло. Хватает, достаёт прозрачную банку, а там в воде плавает вишня, что Минхо украл с вишнёвого дерева. Иногда мать может обойтись и без вишневого варенья, от которого тоже тошнит. Так же тихо скрипит петлями лестницы на потолке — только у него есть ключик от этих врат ангельских. — Хани — шепчет Минхо, заползает. В ответ что-то дёргается в углу, врезается головой и шипит — Хани, это я, зажги свечу, а то я только чёртиков смогу увидеть — — не надо нам никаких чёртиков — скулит в ответ, когда искра от спички кочует на фитиль — и не шути так, знаешь же как я отношусь к этому — становится всё ярче и заметнее, когда поочерёдно вскипает воск в десятках свечах. Там и церковные, и с запахом морского бриза, и исчерпанного времени. Хани ещё понравились те что корицей пахнут, поэтому бережёт остатки как цербер своё богатство. Поэтому Минхо как-то сбежал с уроков и купил глину: слепил Сусуватари — Те пушистые чернушки из унесенные призраками — что лапками держал чашечку под свечу. Хани говорил что ещё в детстве этот мультик жуть как любил, через шесть дней после его день рождения он увидел это творение анимации и до сих пор любил этих малышей. Визг от счастья Хани до сих пор держался глубоко в подсознании — когда совсем плохо становилось он нарочно отвлекал. — ты всегда так мило реагируешь, не могу не воспользоваться этим — Минхо шагает по щепкам и прищепкам, мимо чемодана и кукольных домов с дырявой крышей, у порога в убежище носки снимает и банку ставит — привет — Наконец раскрывает врата пушистые: когда-то давно Минхо тут постоит домик из одеял и подушек, утаенных от взора матери. Он прятался тут от шума и сестры, выдуманного и реального мира. А как-то ночью Минхо суда забрался, чтобы спрятать кассеты любимых музыкантов, а тут очутился Хани. У него лицо было в синяках и черточках алых, дрожал весь и просил больше не бить, что он всё понял и больше так не будет. После Хани рассказал — матушка его так воспитывала. Тыкала в мягкую кожу обычно колючее или режущее, и закидывала на чердак, без пластырей и еды. Дни он здесь не умел считать, но говорит что больше тридцати лет точно пробыл здесь, просто прятался хорошо. Сейчас у Хани иногда выскакивают гематомы когда сильно пугается, или на щеках раскрываются очертания женской ладони если потянешься его коснуться. Теперь Минхо тащит ему перекись и что-то сладкое, так обычно ничего не проявляется. Теперь он улыбается, стоит увидеть Минхо. — я проснулся, когда услышал что… он кричит на тебя. Меня так холодом обдало, подумал зима наступила. Сейчас все в порядке? — Хан слизывает прилипшие к щеке сахарные звезды, поправляет рясу, упаянную и излюбленную, костлявый воротник прямо-право смотрит. — да пошли он нах… на три весёлые буквы — Хани сердито смотрит, ведь маты в этом королевстве строго-настрого запрещены — а я ведь просто с тобой решил остаться! Не только же при свечах тебя увидеть хочется… козлы — иногда про брань забывалось, и потом приходилось ловить головой что-то тяжёлое и хрупкое, извиняться слёзно и задабривать съедобным, по другому срабатывало через раз. Точно, еда — я тут принёс кое-что — рука выползает за мягкие стены, и кажется вот-вот кто-то лизнет кожу, коготками зацепиться за пальцы, и вытянет да съесть. Но в этом раз его прощают и не трогают. С треском ставит банку на подушку с луной, Хани вздыхает восторженно. — Вишня! — задумываться — или черешня? — черепки плюхаются в воде, кувыркаются и спотыкаются о чужие бока. — первый вариант — — ты мой герой! — Хани выкручивает крышу, достаёт ягоду, на плюшевого медведя без руки падают слезы архангела — а почему они в воде? — — Так все пауки либо топятся, либо не скрываются и на крышку лезут — Минхо сам сует руку в банку, по пальцам скользит влага — те что живы остаются я выпускаю на стены. Хотя наверное это не их это среда обитания, поэтому умирают они спустя пару часов, от голодовки — пихает за щеку, сразу пломбами грызёт кость. Хани сладостно причмокивает кислинкой, на потолок смотрит заторможённого. — тогда ты не спасаешь их, а просто открываешь смерть чужими руками — Хани проверяет крышку и воду: утопленников не наблюдается, как и живых. На этот раз чей-то род спасён. Поэтому крышка становится кладбищем для вишни. Минхо зевает: — не задумывался я так глубоко — Махровые одеяла и стопки старых дисков кружат сознание до призрачных силуэтов: они собираются на шабаш, мельтешат домиками и деревьями, что выпрыгивают из бульварских романов, пластиковые динозавры на дне чемодана рычат и сдувают пыль со спинок друг друга. Попрыгунчики стучат об потолок, гребень‐пони сам себе расчесывает гриву. Здесь все что давно мёртвое и нежилое обретает звуки и движения, тянется к Минхо и хочет чтобы его наконец заметили. — хочу остаться здесь на вечно — Хан заваливается на тканевые стены, засматривается на барби без головы. Церковная сорочка оголяет изрезанные пятки, что обычно прятались за двумя слоями носков — чтобы не болели и кровь вся впитывалась в покров. — у меня есть одна… мысль — Хани задыхается под крышей, пора проветрить убежище — но матушка всегда говорила что бог за это наказывает кнутами и голодовкой — — рассказывай давай, твоя матушка много чего говорила — Минхо повторно зевает, пора спать. — останься со мной — он нервно чешет подбородком сухожилия на груди — не стоит думать что я тебя заставляю или что-то схожее, но… это выбор каждого, понимаешь? — Минхо рвёт роговицами лицо Хани, ворошит его и собственные мысли. Остаться ли греться у Хани на чердаке? Рядом с человеком, который его понимает и помогает, не касается, но всегда обнимет так крепко? Что может произойти, если уснуть на холодном чердаке рядом с тёплым телом? — почему бы и нет — Минхо тут же копошиться в одеяла и подушках, выгоняет из дома зерна попкорна и барби, укладывается могильно и хлопает рядом — ложись, не пугайся так — — я и не боюсь… ты уверен, что хочешь? Обычно рядом со мной спят десятилетиями — Хани поочерёдно дышит на огоньки, один оставляет, совсем темно становится, лицо не разглядеть. — всё в порядке, значит наконец высплюсь — свеча тухнет как последний проблеск надежды. — я рад, что теперь буду не один — Рядом падает тело, горячее и душевное. Хани сам крадётся под одеялами, цепляется за руку Минхо. Впервые. — сладких снов — Минхо склеивает веки. Так тепло. — спокойной… — — Минхо, ты где? — голос матери обеспокоенный, из угла в угол бьётся истерикой. Наконец-то материнские чувства в ней расцвели? — Минхо, вылезай где бы ты не был, тебе через пол часа в школу — отец притворяться что спокоен, хотя сам потные руки трёт о штанину — Сана, чердак проверь, может там спрятался — — почему из-за его приступов страдаю именно я — сестра жужжит под нос, трещит поршнями лестницы — Минхо, если ты здесь, я тебя. — договорить не успевает. Кричит, с лестницы бегает. Щеки разрезают слезные полосы. В доме впервые заглушается весь шум. Минхо, раскачиваясь из стороны в сторону, крутиться в петле. След от верёвки татуировкой выжигается на шее, футболка спала с мальчишеского плеча, челюстью немой хваткой опушена, ногти теперь сломаны и содраны в кровь. Никто не плакал на его похоронах, знали что так закончит. Очевидности не удивляются, даже если это и было совсем резко и без подсказок. Теперь Минхо тайком крадёт улыбки семьи и вишню из сада, пересматривает с Хани унесенные призраками и спокоен на чердаке.