7 dayZ a wEEk

Monday       — Эй, — Чонгук шепчет на ухо хриплым голосом, ласково поглаживая плечо, и Чимин открывает глаза.       Он ругается, когда тот будит резко. И ненавидит, если громко трезвонит будильник, который оба спросонья не торопятся отключать. А если где-то в ногах ко всему прочему лежит Бам — подъём превращается в настоящий хаос и какофонию.       Поэтому Чонгук привык подниматься на несколько минут раньше — ну такой уж у него организм. Если скажет себе с вечера, во сколько нужно встать, однозначно откроет глаза и отключит назойливый сигнал, чтобы не будить любимого.       Тот самый любимый смешно чешет лохматую голову, через раз зевает и копается в телефоне, поглядывая на экран одним глазом. Другой, по всей видимости, так и не проснулся. Бам суетится — ему наконец-то разрешили войти в спальню: до этого он сидел возле ног Чонгука на кухне, пока тот пил свой первый кофе. С ним надо пройтись, но прежде — убедиться, что очаровательный засоня поднялся и хотя бы пошёл в туалет.       В ванной он уже не уснёт, хотя однажды пробовал. Не получилось, ибо Чонгук бдит.       Через ворчание Чимин всё-таки нехотя отрывает зад от матраса. От объятий отмахивается, и Чонгук смеётся, зная, как его бесит, когда лезут с нежностями с утра пораньше. Из туалета слышится журчание, а затем звук слива и шум воды — значит умывается. Всё в порядке, можно выйти с собакой.       Они нечасто имеют возможность спать вместе, в буквальном смысле — постоянно какие-то дела, разъезды, смена часовых поясов и, как следствие, — перманентный джетлаг. Когда выбраться из порочного круга удаётся хоть ненадолго — это уже счастье, которое хочется отпраздновать.       Выходные ушли на возвращение режима — в воскресенье легли спать до полуночи, но в понедельник всё равно тяжело. Нереально встать, как все нормальные люди, те самые, что работают с девяти до шести. Чонгук лениво наблюдает за ними из сквера, где Бам делает свои дела. Первый кофе не помогает, и он безбожно зевает. Обычно прошибает с двух или трёх шотов эспрессо, а в глубине души, тем временем, зреет робкая надежда на завтрак. Чимин редко готовит, но если всё же сподвигается — то делает это так, что у Чонгука текут слюни. Желудочный сок начинает вырабатываться непроизвольно, и он трёт живот, сглатывая и пытаясь ни на что не рассчитывать. В конце-концов, холодильник с выходных под завязку забит самыми разными продуктами — что-нибудь сообразит и сам.       Бам тычется ему в ладонь мокрым носом, мысленно сообщая: «Хозяин, ты застоялся, надо пройтись». И Чонгук лениво бредёт вдоль их дома, прислушиваясь к звукам просыпающегося города. Иногда он кивает знакомым соседям и улыбается маленьким детям, которые зовут Бама к себе погладить. Родители ворчат «потом поиграешь», а Бам ведёт себя послушно, ни на что лишний раз не реагируя.       В телефоне впервые за несколько месяцев тишина. Никаких уведомлений о назначенных встречах, напоминалок о делах, сообщений от продюсеров, дизайнеров и друзей. Это непривычно и хорошо — Чонгук не любит обилие информации и необходимость находиться сразу в нескольких социальных сетях одновременно. Он снова останавливается, давая Баму возможность понюхать кусты, и залипает в галерее, рассматривая последние фотографии Чимина. Он сбился со счёта альбомов и сортировать, конечно, надоедает, но так удобнее.       Чимин Нью-Йорк, Чимин море, Чимини и Бам, Чимин Гавайи, Чимин Мальта, Чимин Чеджу, Чимин дом… Открываешь и погружаешься в атмосферу, а улыбка не сходит с лица.       Чонгук возвращается, начисто забыв о голоде, но уже на пороге в ноздри ударяет запах свежих тостов и кофе.       — Бам, СТОЙ-СТОЙ-СТОЙ! — доберман срывается, устремляясь к заветному месту кормежки - ему невдомёк, что запачкает чистый пол.       Чонгук молча подхватывает салфетки и идёт вытирать собаке лапы.       Чимин уже проснувшийся, вихров на голове нет — он умытый и относительно довольный, о чём свидетельствует накрытый стол и тихонько играющая из колонки музыка. Самое радостное — на его теле нет ни футболки, ни шорт, одни обтягивающие боксеры. Можно залипнуть ненадолго, рассматривая луны на спине, поджарые мышцы пресса или задницу, в зависимости от ракурса. Собака довольно уплетает свой корм, а Чонгук устраивается на стуле, подпирает подбородок руками.       И смотрит-смотрит-смотрит.       — Чего ты? — Чимин давно знает, что он так делает, но спрашивает каждый раз, как в первый.       — Любуюсь, — Чонгук отвечает честно и смеется, видя чужие округлившиеся в удивлении глаза.       Он почти не притворяется, ведь Чимину нужна похвала — ежедневная. А ещё лучше ежечасная. И Чимин будет отмахиваться, смущаться, говорить всякие глупости и шутить, но Чонгук знает — за всем этим — горящие глаза, румянец на щеках и улыбка, из-за которой даже кожа начинает сиять.       Его любовь — видеть Пака сияющим каждый день, без шуток.       — Я будто с похмелья, — ожидаемо пытается отшутиться Чимин, и Чонгук закатывает глаза, поднимаясь из-за стола.       Три шага, и они в крепких объятиях. От волос Пака приятно пахнет новым шампунем, который они выбирали вместе, а кожа такая гладкая и нежная, что хочется без конца трогать и мять её руками.       — Ты и с похмелья такой, что фото можно в рамочку поставить.       — Придумаешь тоже…       — Я художник — я так вижу.       — Ты больной.       Чонгук хохочет, тиская Чимина, а тот не оказывает ни малейшего сопротивления. Мысли опять уносятся во времена, когда он видел Пака самым разным — раздражённым, злым, заболевшим и слабым.       — Красивый до безумия, — шепчет Чонгук в макушку, а затем отстраняется и целует.       В лоб, в нос и в губы, потом в щеки и вообще куда придётся, потому что Чимин начитает артачиться и ворчит про остывший завтрак на столе. Tuesday       У Чимина на пояснице капельки пота — Чонгук стирает их ладонью, прижимаясь всем телом после. Жар не остужает даже работающий кондиционер, ибо ну разве эта машина проберётся в мозг, который плавится от возбуждения?       У Чонгука болят мышцы после тренировки, но он всё равно приподнимается на вытянутых руках, потому что хочет видеть.       Хочет смотреть, как Чимин лежит под ним, уткнувшись раскрасневшейся щекой в подушку. Волосы растрепались и такие же влажные от пота, как и его собственные. Губы красные от жарких поцелуев, и от привычки Пака прикусывать нижнюю, особенно во время секса. Такого, как сейчас.       Размашистые движения сменяются медленными, в унисон к стонам, от которых раньше хотелось кончить уже через минуту. Чонгук наловчился сдерживаться и продлевать удовольствие — это стоило ему определённых усилий, ведь даже поцелуи с Чимином — штука опасная. Впервые от такого он позорно спустил прямо в трусы — вспомнить и смешно, и страшно.       Чимин стонет почти музыкально, частенько используя этот приём и в вокале. Знает, засранец, чем Чонгука довести. Хотя с ним он становится ещё громче и развязнее, но тело отзывается в обоих случаях на рефлексах.       Чонгук хорошо чувствует, где находится их грань, и как довести Чимина до оргазма, но сейчас намеренно медлит. Переворачивает Пака, осторожно подхватив под живот, укладывает на спину, сразу впивается в рот поцелуем — грубым, забыв о нежности, и в ответ получает укус. Чимин ловит его настроение на лету. Ноги требовательно, крепко обхватывают бёдра Чонгука, притягивают ближе, даже без слов определяя намерение продолжить.       — Подожди, малыш, — шепчет Чонгук, сползая по влажной, скомканной простыне.       Он целует его, обозначая каждое любимое место на теле — хотя по факту готов Чимина сожрать. Это жуткая, но кажущаяся правильной мысль не даёт покоя. Пака хочется распластать под собой, вылизать от макушки до пяток, выжать до суха, чтобы отключился после и заснул мёртвым сном.       — Гукки… — почти хнычет тот, цепляясь пальцами за волосы Чонгука, — пожалуйста…       Его просьбы сменяются резким стоном — это Чонгук берёт в рот сразу на всю длину, заставляя в несколько поступательных движений бурно кончить.       Чимин дышит заполошно, расслабляется постепенно, хотя в себя прийти по-прежнему не может. А Чонгук и не думает останавливаться. Облизываясь, он подтягивается на руках, нависая над любимым разгорячённым лицом снова. Смотрит в глаза пристально и опять без предупреждения входит — так глубоко, что перед глазами мутнеет от удовольствия.       Чимин выдыхает, обнимая его крепко-крепко, и Чонгук ждёт, пока пройдёт остаток удовольствия от оргазма.       — Ты невозможный… — шепчет Пак, кусая его за шею.       — Я твой, — Чонгук начинает двигаться, с каждым толчком буквально вышибая из Чимина вдох и выдох.       — Мой… — отвечает тот, крепко обхватывая его ногами, — мой.       Ему это безумно нравится, да и подыграть несложно. Собственничество, разумеется, осталось в прошлом, но в постели хочется лишний раз обозначить обладание. Чонгук понимает и не осуждает, когда находит у себя на плечах и шее очередной укус или засос. Они исчезают достаточно быстро, даже нет смысла замазывать или прятать.       Чимина несложно заставить кончить дважды или даже трижды за один заход, если знать, как. Чонгук знает. Много чего, даже самые грязные приёмчики, от которых Пак потом без конца ворчит, хоть и улыбается.       Обычно на секс не так много времени, или они оба слишком уставшие и вырубаются в объятиях друг друга. Всему причиной бич долгих отношений, помноженный на периодическое расстояние. Но страсть никуда не уходит, и если время позволяет, как сейчас, они занимаются любовью по несколько часов без остановки.       Чимин часто шутит, что отхватил себе молодого, неунывающего любовника, и отчасти это так и есть. Но по степени похотливости они оба могут соревноваться друг с другом до бесконечности, изводя пошлыми шуточками, возбуждаясь в неположенных местах, как подростки в пубертате и потом хихикая над этими историями тёплыми зимними вечерами дома.       За почти десять лет их отношений они, в той или иной степени, изучают друг друга от и до, но почему-то не устают. Ссоры бывают, но интимной части жизни не касаются никогда. Чонгука к Чимину тянет магнитом — к коже, к запаху. В постели он им буквально упивается, а особенно, если они оба после душа и не пахнут, как парфюмированный магазин сразу после съёмок. Он как-то спрашивал — есть ли у Пака то же самое? Оказалось, хоть они и воспринимают притяжение иначе, исход один и тот же. Чимин в шутку замечает, что обострённое восприятие запахов — это психопатия. Но Чонгук и не против сойти с ума, впрочем, он уже давно и капитально сошёл по Чимину и ничуть не жалеет.       У Чимина перед оргазмом слегка напрягаются мышцы пресса и изменяется дыхание. Чонгук ловит этот момент, ускоряясь, и чувствует, как тесно становится у Пака внутри. Тот стонет, кончая себе на живот без помощи рук. Когда это получилось впервые, Чонгук был почти на седьмом небе от счастья. Теперь он повторяет, как прилежный ученик, и радуется, будто выиграл в лотерею.       Разгорячённое лицо под ним с лёгкой улыбкой того стоит. И слова, как мантра, которые он готов высечь на груди.       — Я люблю тебя.       Чонгук знает — пройдёт еще десять-двадцать и даже тридцать лет, а слышать такое от Чимина будет по-прежнему волнительно и приятно. По-настоящему, как в первый раз. Всегда. Wednesday       Чонгук уверен — робопылесосы изобрели гении. Но, к сожалению, не все модели могут справляться с вездесущей короткой шерстью Бама, от которой не спастись практически нигде. Со временем что-то идёт не по плану, пылесос начинает пропускать участки квартиры, путаться в проводах или собачьих игрушках и отправляется на простой. Они с Чимином вроде как смирились с отсутствием идеала, но всё-таки, выплевывать шерсть изо рта во время еды — не самое приятное удовольствие, поэтому поиски решают не останавливать. По вечерам смотрят обзоры на технику, как сумасшедшие, сравнивают характеристики в интернет-магазинах, подшучивают друг над другом, что так недалеко до покупок в «магазинах на диване».       Наконец, решение принято, и у них появляется китайский вариант какого-то многофункционального говорящего чудища. После распаковки и тестового запуска оба в голос признают — он охренителен. У него снизу какие-то новомодные датчики падения на случай многоэтажности, он умеет разговаривать, подключаться к камере, распознавать препятствия и строить карту помещения.       Вечером Чимин впервые запускает пылесос из кухни, радуясь, как это удобно делать через приложение в мобильном. Чонгук в это время в ванной, но слышит, как робот произносит какие-то слова, после которых до ушей доносится мерное жужжание. В предвкушении, что их пол, наконец-то вернёт себе первозданный вид, Чонгук невозмутимо чистит зубы и вдруг слышит истошный писк. Спустя мгновение робопылесос сообщает, что не сдвинется с места, потому что видит под собой пропасть.       Чонгук сплевывает остатки зубной пасты в раковину и бежит на звук, по пути сталкиваясь с Чимином. Ступенек у них в квартире нет, но зато в гостиной есть ковёр с небольшими участками черного. Ковёр достался от застройщика, абстракция нейтральная, нравится обоим, поэтому его было решено оставить. Пылесос стоит прямо на нём, мигая лампочками, и Чонгуку кажется, что таким образом выражает крайнюю степень ужаса.       Чимин лезет в приложение и смотрит, что обозначают сигналы об ошибках — оказывается, датчики действительно видят провал, и Чонгук ради эксперимента отодвигает из-под робопылесоса ковёр.       Железка довольно крякает и продолжает своё путешествие, пока не натыкается на очередную часть ковра, и истерика повторяется заново.       — Убрать его что ли… — бормочет Чимин, наблюдая.       — Ковёр или пылесос? — хихикает Чонгук, и Пак закатывает глаза.       — У тебя их четыре в кладовке. Пятого я не выдержу.       — Говоришь, как многодетная мать! — приходится уклоняться от хука пяткой, и падать на мягкий ковёр рядом с истеричным роботом.       — Ситуация бы порадовала самого Ницше, — Чимин присаживается возле них на корточки, рядом тут же оказывается Бам, которому не нравится робопылесос, но пройти мимо играющих хозяев он не в силах.       — Бам, фу, Бам! — Чонгук уворачивается от пса, который лезет целоваться и пытается забраться поверх. — Почему Ницше? — уточняет он, когда, наконец, скидывает с себя собаку и удобно зажимает в объятиях.       Чимин сосредоточенно приподнимает новомодный девайс и задумчиво его разглядывает.       — Этот маленький круглый кусок пластика и железочек смотрит на такую банальную вещь как ковёр и видит там Великое Ничто…       — Я вижу там кучу Бамовых волос, — смеётся Чонгук, продолжая шутливо бороться с собакой.       Пылесос в итоге отвозят в ремонт, где им советуют заклеить датчики чем-нибудь белым, и спустя какое-то время умная машина радостно гоняет и по ковру.       Но Чонгука не отпускает концепция Великого Ничто, он продолжает подшучивать над Чимином, рассказывая друзьям, что Пак, дескать, ослепил умную железяку и лишил её чего-то экзистенциально важного. Чимин ворчит, но смеётся вместе с ним, а в квартире действительно становится меньше шерсти.       Чонгук играется с пылесосом, подключаясь к камере и отправляя девайс шпионить за Чимином в туалет. Потом они придумывают новую функцию и возят на нём стаканы с виски. В конечном счёте об пылесос спотыкается Намджун, пришедший в гости, и машину, со всей её эксзистенциальностью действительно приходиться отправить в Великое Ничто. Thursday       Чимин смотрит на кухонную поверхность с улыбкой, в которой присутствует толика грусти. Чонгук понимает, почему, и всеми силами старается предотвратить трагедию.       Сначала он просто учится готовить, глядя на блоггеров и повторяя всё в точности, шаг за шагом, и получается неплохо. Чимин дегустирует его творения, осыпая комплиментами и поощряя приготовить ещё. И Чонгук не зря носит прозвище «золотой» — ему даётся всё, за что бы не взялся. Поэтому его ожидаемо несёт дальше, в дебри европейской кухни, в которой он упорно пытается найти «своё». Увлекающие рецепты, находятся на зарубежных сайтах и переводятся на корейский посредством встроенного в браузер переводчика.       В данную минуту Чонгук беспрестанно задаёт себе один и тот же саркастический вопрос:       «И что же, блядь, при таком подходе может пойти не так?».       Встроенный в браузер переводчик не уловит суть, предложив ему не тот ингредиент? Или все ингредиенты правильные, но ему просто не нравится, как выглядит конечный результат?       Риболлита — итальянское блюдо, некогда пища бедняков, готовится из овощей, бобовых и свежего хлеба. Сперва варится, а затем запекается, и дословно переводится как «сваренный дважды».       Глядя на то, что происходит в ёмкости для запекания, Чонгуку хочется сказать «сваренный заживо».       — Сначала в ящике со столовыми приборами появляются пинцеты и шприцы, а потом он говорит «милый, сегодня ужина не будет, у нас закончился жидкий азот», — шутит Чимин, за что немедленно получает укоряющий взгляд.       Чонгук складывает грязную посуду в раковину и задумчиво сверлит взглядом неудавшийся кулинарный шедевр, решая, как с ним поступить.       — Вообще там фасоль, сельдерей, морковка, сыр… и хлеб, — произносит он. — Выбрасывать жалко…       — Знаешь, я понял, чем итальянцы вдохновлялись при создании «Ада каннибалов» или «Рассвета мертвецов», — не унимается Чимин, за что получает кухонным полотенцем по заднице и со смехом спрыгивает со стула, уклоняясь от очередного удара.       Он счастливо смеётся, бегая от Чонгука по всей кухне — к этой игре незамедлительно присоединяется Бам. На какое-то время оба забывают о «позорной» стряпне и заканчивают погоню в гостиной на диване в объятиях друг друга. Чимин опрокидывает Чонгука на спину и наваливается сверху, уложив ладони по обе стороны от его лица. Такое поведение всегда вызывает дикое, неподконтрольное желание и как правило оба перестают на время реагировать на весь окружающий мир, но сегодня не выйдет.       Они ждут гостей. Чонгук понимает это первым, хмурится, поднимаясь вместе с Чимином и удерживая того от падения.       — Я спрячу это обратно в духовку, потом решим, что с ним делать, — хладнокровно заявляет он, словно они только что зверски кого-то убили, а теперь всерьёз обсуждают, куда спрятать тело.       — Я достану сыр, орехи и вино, — Чимин мгновенно становится его негласным сообщником, и они наперегонки бегут на кухню, осуществлять задуманное.       Гости не самые близкие — Чонгук общается с ними гораздо реже Чимина, но это его компания, и всё-таки не хочется ударить в грязь лицом. К их приходу всё убрано и подано в лучшем виде — в холодильнике находят остатки «удачных» шедевров, а у Чимина, благодаря его тяге к прекрасному есть чувство стиля во всём, даже в сервировке стола.       Друзья тепло здороваются, осматривают квартиру, в которой ни разу не были — это небольшое событие, и Чимин с гордостью показывает совместно приобретённые предметы быта и фотографии с отдыха. Какие-то из них особенно смешные — Чонгук слышит, как они дружно ржут в гостиной. Бам ведёт себя, как послушный мальчик, и ждёт разрешения хозяина на дебош.       Их пёс очень общительный и чем-то напоминает Чимина в желании быть добрым и угождать всем, кого он любит. Тех, кого Бам считает врагами, Чонгук заочно жалеет, потому что знает, как тяжело им придётся, если они встанут у них на пути.       Чимин вообще страшен в гневе. В чистой, незамутнённой ярости он похож на абсолютно спокойного, идеально собранного убийцу в момент перед финальным выстрелом. Он никогда не повышает голос, а его движения приобретают прямо-таки филигранную отточенность. Чонгук попадался под «горячую» руку Пака не один раз, и каждый хочется забыть, стирая из памяти.       Чимина нужно любить. Чем больше, тем лучше, ведь ему в жизни хватило людей, из-за которых его доброе сердце чуть не покрылось коркой льда. Чонгук старается оградить его от негатива как только может — они ведут уединённую жизнь, у них тихие, мирные хобби. За исключением, пожалуй, бокса — но и тут действуют определённые ограничения, ведь Чонгуку нужно в буквальном смысле хранить лицо. В остальном — они окружают себя комфортом и спокойствием, стараются побольше спать, хорошо кушать и гулять. Ездят к родителям в Пусан, навещают братьев, выходят с ними в море на яхте.       Чимин в такие моменты будто расцветает. Он любит сцену и своих фанатов — но с годами их не становится меньше, а публичная жизнь высасывает из них все соки. Эмоционально обоим хочется питаться чужими эмоциями, а не наоборот.       Именно поэтому они с Чонгуком молча слушают друзей, потягивая вино из бокалов и радуются всем событиям из их жизни. Незаметно переглядываются между собой, мысленно обмениваясь впечатлениями, и таким образом возвращают себе связь с реальностью.       Все услышанные новости приятно обсуждать уже после, когда друзья уходят. Чонгук любит слушать мысли Чимина вслух о том, что им нужно поехать «туда-то», посмотреть то же, что смотрели ребята, что-то купить.       Он улыбается, осторожно подходит к раковине, возле которой Чимин вытирает бокалы из-под вина и осторожно обнимает его со спины.       Незатейливый мотив из колонки звучит тихо, но знакомо — они покачиваются в такт мелодии, затем Чонгук помогает Чимину вытереть посуду, и оба танцуют подобие вальса, хохоча, задевая барные стулья и врезаясь в углы кухонных тумб. Friday       Собраться к родителям на выходные — всегда эпопея. Не потому что время отнимает процесс закидывания вещей в чемодан, а скорее сам факт планирования поездки в целом. Родители Чимина и Чонгука дружны, но когда дело касается длительных визитов — каждый стремится перетянуть одеяло на себя.       Начинается процесс переговоров: кто у кого сколько погостит, с кем оставят Бама, как будут развлекаться. Программу приходится составлять заранее — всем хочется всего и сразу. Выйти в море на лодке, сходить в горы, устроить барбекю, посетить какие-то ресторанчики и памятные места. Если совершенно случайно о визите узнают друзья — придётся уделить время им тоже.       Чонгук с Чимином никого не хотят обидеть и ненавидят, когда приходится отказывать. Особенно сложно в этом вопросе Паку, он привык быть «для всех» и совсем капельку «для себя». С этим сложно бороться, потому что есть риск обидеть. Но наблюдать, как у человека исчерпывается ресурс — тяжело и грустно. Чонгук старается от такого оградить, максимально тактично выстраивая планы, в которых есть место и общению, и отдыху.       В этот раз решают ехать на машине. Баму с ними комфортнее, оставлять его одного чревато нервным срывом, а такого ему, разумеется, не желает никто.       Всё утро Чонгук старается закрыть «дела», чтобы в выходные никому в голову не пришло их беспокоить. Чимин возвращается с тренировки в обед, они кушают вместе и обсуждают планы. Прогресс достигнут — оба почти всегда идут на компромисс, так, чтобы учитывались прихоти, хотя бы по одной от каждого.       У Чимина — визит в родную школу искусств, у Чонгука — пофотографировать море и горы на рассвете. Для первого выделяют утро субботы, а для второго — воскресенье. Брат Чонгука в этот раз остаётся в Сеуле из-за работы, а вот Джихён готов развлекаться с ними все выходные напролёт.       Редко выпадает возможность навестить родных, и перед самой поездкой оба заметно нервничают. Чимин по десять раз проверяет рюкзак, в чемодан не лезет, потому что Чонгук запретил. Дорога занимает четыре часа, если ехать без остановок, но у них традиция — заскочить в магазинчики возле заправки в глуши на полпути. В такие моменты просыпается прямо-таки зверский аппетит, и поэтому они жрут всякую гадость, оправдываясь друг перед другом, что отгуляют все лишние калории.       — Почему у меня перед поездкой к родителям коленки дрожат и каждый раз, как впервые? — Чимин откусывает сосиску со шпажки и передаёт шашлычок Чонгуку.       — Потому что непривычно, — отвечает тот, возвращая ему миску со свежезаваренным рамёном.       Они сидят на капоте машины, а из открытого окна позади прямо на стекло текут слюни Бама. Пёс тоже хочет попробовать уличной еды, но кто ж ему разрешит. Обсуждают тревогу — пару лет назад пришлось рассказать родителям, что они официально съехались. Вслед за этим стало весьма сложно скрывать факт отношений, хотя, кажется, подозревать их начали довольно давно. Чимин тогда накрутил себя до нервного срыва, и Чонгук решил, что прятаться бессмысленно.       — Каждый раз отвожу взгляд. Не могу смотреть в глаза твоему отцу, — Пак качает головой.       — Он от тебя в дичайшем восторге, — пытается утешить Чонгук. — Постоянно говорит, будто ты меня от глупостей удерживаешь.       — Это он из-за мотоцикла, — усмехается Чимин.       — Мы ведь и дальше поддерживаем легенду, будто я его так и не купил?       — Аищ… — Пак толкает его плечом, — сделал из меня сообщника!!!       — Малыш, не волнуйся, всё под контролем. Я аккуратно езжу, — Чонгук доедает шашлычок и принимается за омук.       — У тебя живот не прихватит? — Чимин скептически изгибает бровь.       — Тогда ты поведешь.       — Наденем на тебя трусы, — Пак хохочет. — Как у Бама были, когда он страдал недержанием в машине.       Чонгук смеётся вместе с ним, но есть не перестаёт. Его желудок способен переваривать гвозди — что уж говорить про сосиски и рыбные блинчики. Чимин всё-таки куда более дисциплинированный, и прав отец, если бы не он, Чонгук многое в жизни сделал бы совсем иначе. И не факт, что лучше, хотя как тут рассудить? Но Чимин со временем стал не только вдохновителем и советчиком, но и образцом для подражания. Его привычки и образ жизни не раз заставляли Чонгука задуматься и пересмотреть кое-какие из собственных приоритетов.       Впрочем, Пак считал, что они оба меняли друг друга в лучшую сторону. Один помогал другому не выгореть эмоционально. Другой — приводил в порядок хаос в мыслях и действиях.       — Думаю, надо набить инь и ян с нашими именами, — произносит Чонгук неосознанно.       — Набей на заднице, — Чимин, похоже, в настроении шутить.       Бам, ждущий в машине, слышит смех, и лает, привлекая к себе внимание.       — Ты взял его вкусняшки? — Чимин хватается за карман.       — Всё в рюкзаке, — Чонгук тянется рукой назад и достаёт из бокового кармана заветный пакетик, из-за которого машина буквально приходит в движение и раскачивается. Это пёс суетится, вертясь на заднем сидении, в ожидании лакомств.       Из глуши, в которой они притормозили, не хочется уезжать. Редко выпадает возможность побыть втроём, и Чонгуку нравится семейный отдых такого формата. Он лелеет мечту поехать точно также по США с восточного побережья на запад, до Калифорнии. Чимин ещё не знает, но Чонгук уже присматривает варианты, и обсуждает со своим менеджером «границы дозволенного», ведь поездку придётся прятать от вездесущих репортёров и фанатов.       Ему нравится концепция дороги — он с детства любит куда-то двигаться, размышляя и разговаривая в процессе. Чимин тоже становится оживлённее, охотнее делится впечатлениями, будто расслабляется, ведь им не нужно держать маску, опасаясь взглядов чужих.       В Пусан приезжают к вечеру, и о чудо — родители договариваются собраться в доме Паков. Их ждёт приготовленный стол с самыми разными яствами, барбекю всех видов и лужайка с бассейном, в который так приятно окунуться после долгой дороги. Saturday       Будить Чимина в его родном доме — приятно и забавно, учитывая, как именно это происходит. Чонгук осторожно сползает к нему между ног, ласково целует внутреннюю сторону бедёр, потираясь носом о твердокаменный стояк, и слышит тихие, полусонные стоны.       Будить Чимина становится веселее, когда тот продирает глаза и соображает, где находится. Дверь заперта — да и кому придёт в голову беспокоить их в такую рань? Чонгук пытается успокоить чужую истерику, ловко отводя от себя ладони Пака, которые пытаются не то задержать, не то остановить вовсе, и продолжает целовать, сильно возбуждаясь в процессе. Чимин недолго продолжает свою борьбу, в конечном счёте тоже проигрывая желанию.       Он выгибается на мятых простынях, позволяя стащить с себя трусы, а вместе с ними и остатки совести. Они стараются быть потише — звукоизоляция хороша только в их квартире, а что здесь — не знает никто. Хорошо ещё Бам соизволил остаться на первом этаже, поближе к террасе, где провёл весь вчерашний вечер и половину ночи, в надежде заполучить шашлык.       Чимин позволяет себя ласкать, но через мгновение резко толкает Чонгука и забирается сверху, седлая его.       — Ты совсем охренел, — говорит, сбиваясь и тяжело дыша, а в глазах пляшут черти.       — Малыш, ты себя видел во сне? — отвечает Чонгук, вызывающе прижимаясь к его бёдрам своими. — Так хотелось тебя трахнуть, пока ты спишь.       — Чон Чонгук! — шипит Пак, наклоняясь и кусая его за плечо.       — Ну пожалуйста… — он продолжает невинно, но настойчиво сжимать чужие ягодицы, призывно раздвигая их в стороны.       Чонгук не лукавит — эта фантазия иногда преследует его, ведь Чимин выглядит ангельски беззащитным, когда сладко спит. Его действительно хочется, он словно пробуждает какое-то первобытное, грязное желание взять.       — Тише, — сам себе говорит Пак, в очередной раз проезжаясь по его члену промежностью.       Чонгук ласкает его, пристраивается так, чтобы усилить трение и надеется не кончить слишком быстро. Под одеялом жарко, в мыслях ещё хуже. Он почти на грани.       Чимин чувствует это, осторожно разворачивается и садится к нему на лицо. У Чонгука дыхание перехватывает от развратности их позы — он берёт в рот, практически одновременно ощущая, как Чимин делает то же самое. Стонать в таком положении физически сложно, но думать о родителях за стенкой уже некогда.       Ягодицы Чимина идеально ложатся в ладони, он весь — идеальный, будто созданный для Чонгука, даже на вкус. Возбуждение от ответной ласки растекается по венам, как пьянящий алкоголь. У Чонгука слегка кружится голова от того, как они друг друга чувствуют. Кончить хочется неимоверно, но он терпит, дожидаясь, когда Чимин придёт в такое же состояние, а затем отпускает себя, словно вжимая педаль в пол и достигая максимальной скорости удовольствия.       Пак тяжело дышит и прислоняется головой к его бедру.       Чонгук тоже слегка в ауте — они впервые занимались таким развратом у него дома. Что говорить и как смотреть в глаза родителям, которые будут ждать их на завтрак — пока неясно. Но он решает плыть по течению.       Они, как могут, приводят себя в порядок при помощи влажных салфеток. Натягивают трусы и ложатся в постель с надеждой ещё немного поспать, но куда там. Чонгука после оргазма бодрит, словно он не отсасывал, а пару шотов эспрессо в себя всадил.       — Не спится? — тихо уточняет Чимин, лежащий к нему спиной.       Чонгук прижимает его к себе покрепче, целуя в затылок и кивает.       — Хочешь, пройдёмся по окрестностям, пока никто не проснулся? Выгуляем Бама.       Предложение идеальное, оба собираются за считанные минуты. Собака не верит своему счастью, а Чимин радостно щурится тёплому утреннему солнышку и идёт, расслабленно сцепив ладони за головой.       Благодаря тому, что семья Паков живёт в горах на охраняемой территории, они могут свободно гулять. Здесь есть даже небольшой парк, в котором можно остановиться и спрятаться от солнца под густыми кронами деревьев, что они и делают, облюбовав лавочку, с которой открывается вид на часть города.       — Хорошо тут! — Чимин потягивается и расслабленно выдыхает, прижимаясь к Чонгуку плечом.       Уставший от беготни за кузнечиками Бам присоединяется к ним, устраиваясь в ногах. Собака счастлива, ей много не надо.       Чонгук думает — ему тоже. Ради таких мгновений, как сейчас, рядом с Чимином, ему хочется жить. Пожалуй, он пожертвует многим, чтобы не терять такую возможность.       — Ты не думал приобрести участок где-нибудь в глуши? — вторя его мыслям спрашивает Пак.       — У нас разве есть выбор? — Чонгук смеётся, наклоняя голову, и трётся щекой об макушку Чимина. — Глушь — наш самый лучший друг! А вообще да, я думал.       — Давай выберем какое-нибудь агентство недвижимости.       — Ты хочешь юг или Чеджу?       — Лучше в окрестностях Пусана. Ближе к родным.       Чонгуку идея нравится. Он вообще не страдает от одиночества, ведь самые главные люди в его жизни рядом и поддерживают в любом начинании. Его больше беспокоит Чимин — ведь тому трудно без общества слишком долго. В этом они отличаются, хотя легко находят компромисс. Предложение Пака тем и странно — на него это непохоже от слова совсем.       — Что? Думаешь, я решил заделаться отшельником? — смеётся тот, глядя на сосредоточенного в собственных мыслях Чонгука.       — Сомневаюсь, что ты согласишься им быть больше недели, — он слегка улыбается ему в ответ.       — Но ведь… правда, — Чимин задумчиво переводит взгляд на город перед ними, — хочется… своё. Уединённое место, только для нас с тобой.       — Будем там жить на старости лет, — усмехается Чонгук. — Я разведу огород, начну что-нибудь выращивать, а ты будешь ворчать из-за моего очередного хобби.       — Сомневаюсь, что я заворчу, — Чимин качает головой. — Не удивлюсь, если вдруг решу к тебе присоединиться.       — Эй, что за мысли? — он несильно толкает его плечом. — Хандришь?       — Нет, хочу провести с тобой старость, — тихо, но как-то болезненно искренне отзывается Чимин.       У Чонгука ёкает в груди — там и страх, и одновременно странное, пугающее обожание. Мысль откликается, и он с ней согласен. Чимина хочется до самой старости, и, может, если рассказы про следующую жизнь хоть немного правдивы, Чонгук готов искать его в каждую реинкарнацию. Sunday       В горах всегда по особенному спокойно. Чонгук рад, что они забрались так высоко и далеко. Жалеет только, что Бама пришлось оставить — уж очень Чимин за него нервничал, и, кажется, совершенно зря. Но пришлось уступить.       Пак идёт позади и тяжело дышит — подъем, который они осилили — нереальный, но тренированное тело не сдаёт позиции, и они достигают вершины, почти ни разу не останавливаясь.       Вид открывается потрясающий — всё, что внизу, сразу кажется таким незначительным и неважным перед величественной природой, которая поглощает всё.       Недалеко слышится шум горной речки — Чимин предлагает пройтись до неё и освежиться.       Чонгуку хочется есть, и он уже готов раскрыть рюкзаки, усевшись прямо на камни. Его мама заготовила им невероятное количество закусок, а он соскучился по её стряпне до безобразия. Но Пак уже исчезает за кустами и приходится следовать за ним.       Вода в речке ледяная, а поток хлещет с невероятной скоростью. Чонгук опускает руку, чувствуя, как сразу же немеют пальцы, затем складывает ладонь лодочкой, подхватывая немного и утоляет жажду.       — Аж мозг морозит! — Чимин фыркает, пьет и брызгает себе на лицо.       Чонгук смотрит на него, незаметно снимает крышку объектива, радуясь, что фотоаппарат всегда наготове, и делает несколько снимков.       — Опять ты… — незлобно ворчит Пак, замечая.       — Такой живой кадр получился, — Чонгук просматривает результаты и довольно цокает. — Моя лучшая модель!       — И не надоело тебе? — Чимин смеётся, качая головой.       Он знает, что услышит — Чонгук всегда отвечает честно.       Нет, не надоело. Нет, никогда не надоест.       Трехчасовой подъем и голод всё-таки побеждают: они облюбовывают себе место между камней, где раскладывают еду и наслаждаются трапезой. Чонгук следит, чтобы Чимин всё попробовал по старой привычке, но такая забота въедается в кровь, заставляя переживать снова и снова. Друзья шутят, что он как наседка, следящая за своим единственным цыпленком, но Чонгуку не стыдно, он так заботиться только рад.       После еды тратят ещё пару часов на съемки. Чонгук заставляет Чимина позировать, затем они оба фотографируют природу и обсуждают впечатления. Интернет в горах совсем слабый, поэтому поделиться с друзьями не выходит.       Внизу их уже ждут, обещанное время давно прошло, и оба стараются не нервировать охрану. Здесь в горах почти нет людей, особенно в такую рань, но избежать все случайности невозможно.       Чонгук наслаждается их временем наедине, ведь впереди ещё целый день, который они планируют провести с семьями в ленивом ничегонеделании.       Неделя подходит к концу, но он счастлив, что у них выдался такой незапланированный отпуск. Чимин с ним согласен и наслаждается отдыхом сполна, как умеет, и как научился от Чонгука.       Они возвращаются домой к его родителям и какое-то время бесятся с собаками на лужайке. Им будто снова по семнадцать лет, а впереди ещё так много!       Чонгук делится этим впечатлением с мамой, а та шутливо отвечает, что главное — не постареть душой. Чимин помогает его отцу с готовкой, и какое-то время уходит, чтобы справиться с тем, что сердце, при взгляде на них, пропускает удары.       Чонгук любит. Всей душой, каждой клеточкой тела.       Чимина хочется любить, такой уж он человек, словно целиком и полностью созданный для него.       Родная душа. Горячий любовник.       И самый близкий друг.