Хорошо вы тогда пошутили

      — Хорошо вы тогда пошутили. Мне понравилось.       Этот беспомощный взгляд, бегающий от предмета к предмету, пытающийся поймать хоть что-нибудь, на чем можно сосредоточиться. Но, как назло, на террасе не было никого и ничего, кроме одинокой скамейки у самой стены, на которую из окна здания падал теплый желтый свет, да круглого столика с белой чашкой в центре. А дальше — ночь, темнота, поглотившая весь остальной Рио, ни блеска фонаря, ни отсвета фар, ни одиноко мигающей в окне дома какой-нибудь старушки лампочки ночника. Словно ничего не существует, кроме этого ресторана, в этом пустом, мрачном мире. Даже удивительно, как такой огромный город сузился до таких ничтожных размеров. Или это только мое воспаленное воображение?       — Это… это не было шуткой, — прозвучало тихое, робкое, но уверенное.       Хотелось отвернуться, не смотреть на озаренную ярким светом, словно пригретую солнцем небольшую фигуру, сжимающую свои предплечья, то ли от холода, то ли от волнения, кусающую губы, что временами раскрывались, словно вот-вот должно прозвучать что-то еще. Грудь вздымается сбивчиво, словно легкие никак не могут понять, как им нужно втягивать воздух: такое обычно наблюдается перед самой истерикой или, по крайней мере, сильнейшим рыданием. Но слез в уголках глаз пока нет, они не вспухли, нос не покраснел: должно быть, хочется плакать, но это все самоконтроль. Раньше такого не наблюдалось. Нахваталась всякого, вырвавшись на свободу, особенно от таких людей, с которыми, как оказалось, лучше не общаться вовсе, даже сидя взаперти в золотой клетке, выстроенной ее родителем. Жаль, что уже поздно возвращать наивную девочку, что пытается перечить отцу, но сидит двадцать лет в своей комнате с одними служанками да неведением о том, что творится в мире.       — Я не шутила, — прозвучало громче прежнего, решительнее. — И вам не удастся сделать вид, что вы сейчас не обращаете на мои слова внимания.       — И не пытался.       Собственный голос показался чужим, полный не то что холода, льдин, острых глыб, смертоносных айсбергов, сокрушающих сотни кораблей. Противно от самого себя.       — Тогда я не понимаю, почему вы сидите здесь, делаете вид, что вас очень занимают новости города, — тонкая рука махнула на газету, — хотя в такой тени сложно и строчку прочитать, и выглядите, как обиженный индюк?       — Еще будут какие-нибудь сравнения с животными? Например страус, волк, тушканчик?       Это заставило девушку улыбнуться, что она тут же подавила в себе, видимо, думая, что для улыбок разговор слишком серьезен. Уж не пытается ли она выяснить сейчас наши отношения? Хах, это даже забавно. Впрочем, неудивительно: это молодость хлещет ее, почти юношеский максимализм, раз она серьезно взялась за призрачную невесомую нить, протянувшуюся от нее ко мне, приняла ее за что-то большее.       — Почему вы так отреагировали? — настойчиво спросила она, стремительно краснея, но не от подступающих к глазам слез. — Это только подтверждает, что вы… что вы также небезразличны ко мне.       Нет, какой же я индюк? Скорее, баран. Или осел. Смотря что ей больше понравится. С барана пользы больше, так что, думаю, на роль тупого, но на что-то годного животного подхожу.       Хотя удивляться нечему. Она либо бьет наугад, пытаясь попасть хоть в какое-нибудь больное место, либо уверенно мечет стрелы в мишень, потому что видит, видит, что за маской самообладания прячется нечто ужасающее своими размерами и силой, что-то неконтролируемое, не подчиняющееся никакой логике, что убивает мой организм с самого прилета в Бразилию. Может, и с более раннего периода времени. Может, это началось тогда, когда ребенок стал девушкой. Я не знаю. Отвращение вызывает одна мысль, что в этом надо разбираться, наконец заглядывать вглубь себя и с остервенением вытаскивать наружу все чувства и эмоции, чтобы хотя бы просто понять, что я вообще из себя представляю.              — Ясмин, это подтверждает только то, что мне не нравится ваше поведение. Я понимаю, смена обстановки, особенно такая резкая, сильно влияет на мировоззрение человека, и теперь вам, конечно, кажется, что вы вольны орать, — ай-ай-ай, эмоционально окрашенное слово, надо быть внимательнее, — всякую глупость.       — Я не кричала, — бровки вздернулись вверх, придав лицу выражение грустного котенка. — Я говорила только Джеку, да, из-за громкой музыки повышая голос. А вы услышали, потому что были рядом. Никто этого не услышал, кроме вас и Джека. Вы, кстати, не должны были это услышать…       — А странно.       — Что? — не поняла Ясмин, отчаянно пытаясь поймать мой взгляд.       — Так обычно шутят с расче…       — Перестаньте! — крикнула она, сжав кулаки. — Вы!.. Вы… Почему вы не хотите услышать меня?..       Потому что это все не должно быть так. Разве она не понимает, что это все глупость, молодой бред; что она призналась в своей влюбленности совсем не в того человека, что должен быть с такой девушкой, как она; что наш карточный домик, которые мы, может быть, попытаемся построить, сдует первый же ветер, потому что в этом случае противоположности не притягиваются? У нас нет ни капли общего. Вероятно, лишь любовь к Сеферу, о котором она стала забывать в этой стране. Что мы сможем создать на неоднородной смеси из педантства и свободолюбия, молодости и старости, сердоболия и мизантропии, оптимизма и реализма, душевных легкости и тяжести, искренности и коварства? Это обречено на провал еще на этапе планирования. Только опытные строители честно заявляют заказчику, что ничего на такой почве не построить, а тот заткнул уши и по-детски смеется: «Я ничего не слышу!»       — Да, вы… мне… нравитесь, — вытянула Ясмин из себя эти слова, рушащие последний барьер, который мог ее небольно отстранить от меня. — И я не шучу. Если вы не можете принять, что в вас влюблена красивая девушка, то это лишь проблемы вашей самооценки.       И что на такое отвечать? Как она всегда находит нужные слова, ставит в тупик человека, затыкающего любого за пояс абсолютно во всех спорах? Любое слово — проигрыш. Умеет ли она играть в шахматы? Я бы назвал это шахом, благодаря которому абсолютно любой ход противника дальше все равно обрекает его на мат.       — С моей самооценкой все в порядке, вы прекрасно это знаете. — Взгляд отчаянно цеплялся за смазанное при печати слово «changes» в газете, чтобы не позволить смотреть на Ясмин. Это убьет.       — Вы поступаете очень… некрасиво, — ее голос упал. — Когда человек признается в чувствах другому, тот должен хоть что-нибудь ответить. Взаимность или мягкий отказ. А не как вы: читать газету и говорить о том, что это все шутка. Вы… вы не понимаете, как оскорбляете меня?..       Сдавил переносицу между большим и указательным пальцами, словно в неисполнимом желании раздавить свое лицо. Манипуляция? Навряд ли. Она слишком искренняя для такого. Значит, это правда ее оскорбляет. Надо же, какой я проницательный сегодня, восхищаюсь самим собой.       Что мне делать? Как не причинить ей и себе боль? Сказать, что она для меня не больше, чем дочь друга, что мою заботу она зря восприняла за нечто большее, потому что все это время был для нее только нянькой, плохой заменой Зулейки? Добавить, что я буду ее любить, нет, уважать и ценить, но только как ребенка Кадира и просто как человека? В конце концов, она многое сделала и много добилась. Она очень целеустремленная, смелая, деятельная, умная, очень умная, решительная, ее невозможно сломить, она идет наперекор обстоятельствам, она невольно переворачивает мир своей добротой и гуманностью, она все может, она очень сильная, сильнее духом всех вместе взятых вокруг нее людей, она искренна, она прекрасна, она самая лучшая из девушек, нет, из всех людей, которых когда-либо встречал…       Нет-нет, ну опять, опять! Держи себя в руках.       — Ясмин… — единственное, что удосужилось вылететь из горла. И все. У меня IQ с каждой минутой падает или что?       — Просто скажите, чувствуете ли вы в ответ подобное или нет, — твердым голосом проговорила она, хотя вид, будто вот-вот расплачется.       Если ее слезы прольются, меня ничто не сможет удержать на месте. Это дикость, это безумие, это высшая степень идиотизма, который я оказался не в состоянии победить. В ту же секунду рухнут ледяные стены, возводимые мной, оттаю, мать его, брошусь успокаивать, утешать, наверняка скажу, что все в порядке, что тоже чувствую такое, что я просто старый баран, причиняющий ей боль из раза в раз, буду извиняться, обнимать… Стойкое ощущение, что это я совсем недавно повзрослел, а не она, раз мой характер способен так сильно преображаться за считанные секунды. Или просто часть меня никогда не была настоящей?       — Ясмин, — положил газету на стол, придавил тонкие листы рукой, — если это правда не шутка, в чем я все еще сомневаюсь, то эти ваши чувства — выдуманное вами событие. Психолог бы рассказал вам более подробно, что да как. Произошедшее вас взбудоражило, вы цепляетесь за новые элементы вашей свободной жизни, пытаетесь попробовать на вкус все, в том числе и влюбленность. Если бы вы росли в нормальных условиях с детства, мы бы с вами здесь даже рядом не стояли.       — Правда? — послышался еле различимый яд в ее голосе. Она очень сильно обижена. — Тогда почему я не влюбилась в Джека? А в Мустафу? В Синди? В Каролину, черт возьми? Или вы сейчас начнете затирать, что я всех люблю помаленьку?       — Нет, я не буду это затирать, — выделил это грубое слово, которое, впрочем, лучше всего описывает, чем я сейчас занимаюсь. — Выбор пал на меня, потому что вы знаете меня больше все…       — С Джеком мы знакомы с детства. И… И… — Ее маленькие кулачки тряслись. — И знаете, ведь любить его было бы гораздо приятнее!       Вскочил, тут же обматерив себя за этот порывистый жест, выдающий мои истинные эмоции и чувства с потрохами, особенно такой эмпатичной личности, как Ясмин. Впился взглядом в ярко-зеленые глаза, в которых пульсировал от волнения зрачок, в которых было видно отражение ходящих за окном людей и, к сожалению, мое. Там моя скрюченная фигура была словно в чистом поле, озаренном солнцем, вокруг которого нерешительно клубились грозовые тучи. Я, сука, знал: даже когда они заволокут небо и пойдет дождь, молнии будут бить куда угодно, но только не в меня, одиноко стоящего посреди поля, где больше ничего нет, никогда не поразит меня гроза, чего, на самом деле, сильно заслужил.       Потому что Ясмин правда влюблена.       — Чего вы добиваетесь? — спросил как можно более спокойно, хотя хотелось кричать.       — Чтобы вы перестали искать причины моих чувств и либо приняли, либо отвергли меня! — Ясмин не стеснялась выражать свои чувства открыто. В этом я даже ей несколько завидовал. — Хватит меня мучить! Впрочем, думайте что хотите! Хоть назовите это попыткой найти в ком-то другом отеческой любви! Плевать! Нравлюсь ли я вам или нет?!       Мат.              — Нет. Не нравитесь.       Плечи девушки опустились, глаза округлились, брови вздернулись вверх. Это было очень неожиданно, потому первее ее посетило удивление, а не печаль. Она, наверное, ожидала, что еще долго буду с ней препираться, что начну читать лекции и нравоучения о том, что она это не может чувствовать, вообще она ведет себя неправильно, инфантильно и все в таком духе. Видимо, я способен только на такое.       Пришло осознание. Уголки рта чуть опустились, брови свелись к переносице, взгляд опустился, остановился на припечатанной к столешнице газете, пальцы нервно смяли подол платья. Грудь вздымалась с ритмом, похожим на биение сердца: секундное резкое поднятие с небольшой дрожью где-то посередине и мимолетным опусканием. Это точно приведет к слезам.       Судорожный вдох.       — Я поняла. Могли бы и сразу сказать, а не… не говорить что-то там про шутки… и прочее…       Не глядя в глаза, развернулась ко входу, из которого недавно выбежала. Нервно поправляя платок на своих узких плечах, что не мог согреть ее в эту секунду, пошла, медленно, будто пьяно, к распахнутой двери, пролившей свет на тропинку к забору террасы.       ༘⋆✿                            Сегодня удивительно чистое небо, и солнце светит ярко-ярко, согревая остывшую за ночь сухую почву. Дорога рядом, но, как всегда, с нее не доносится ни одного звука, лишь раз в час проезжает какой-нибудь автомобиль, и то, почему-то на низкой скорости, хотя дорога прямая еще с полсотни километров. Тут время будто замирает, как в сказке «Спящая красавица». Ведь когда принцесса, уколовшись веретеном, дошла до своей комнаты и уснула, в сон погрузилось все королевство. Оно делало вид, что живет, только когда мимо кто-то проезжал, как бы показывая: «Все в порядке! Процветание!» — чтобы однажды принц смог, ничего не подозревая, войти в замок, где столько времени уже не раздаются торопливые шаги слуг, грозные приказы короля, смех, плач и песни, подняться на самый верх башни и поцеловать принцессу, лежащую на своей белоснежной постели.       Только загвоздка была в том, что никто не знал, как пробудить его. Никакой принцессы не могло здесь быть, не проезжают мимо принцы. Видимо, феи не позаботились о том, чтобы заклятие с этого места спало, наверное, сами спят где-то там. Какая безответственность.              Черные ворота отливали медовым на свету утреннего солнца, стальные узоры на прутьях рисовали необычные тени, играя с воображением, то маскируясь под темные пятнышки, которые обычно оставляет на предметах дерево с полупрозрачной кроной, то раскрашивая под леопарда. Красивые ворота, открытые с девяти утра до семи вечера, приглашающие проезжих в несоблазнительное место.       — Доброе утро, господин Зейн, — учтиво поздоровался сидящий у ворот парень, с апатичностью читающий, должно быть, вчерашнюю зашарпанную газету. Он надвинул кепку таким образом, чтобы козырек скрывал его глаза в тени от солнца, бессовестно впивающегося в его тонкое тело.       Я промолчал, но кивнул, больше по привычке, чем действительно от желания здороваться с охранниками. Ворота скрипели от слабого ветра, что будто от скуки монотонно качал их туда-сюда, шаркали по песку с неприятных скрежетом, но, казалось, по-другому быть и не может.       Собственные шаги были почти не слышны. Дело ли в сухой почве?                     ༘⋆✿       — Ясмин!       Девушка тут же обернулась, не сумев от такого резкого движения удержать шаль, что полетела на траву, на своих плечах. Я в три шага преодолел расстояние между нами, опередив Ясмин, с излишней порывистостью поднял рыжий платок с земли, но, выпрямившись, не протянул его ей, а так и замер, сжимая мягкую, тонкую ткань в кулаке. Девушка внимательно смотрела в мои глаза, словно там можно найти ответы на все ее вопросы, и плескающая в ее взгляде надежда не могла быть незаметной. Эта надежда вспарывала сердце, выпуская в организм кровь, лучше любого самого острого ножа, сравнимо лишь со скальпелем.       — Не обижайтесь на меня, — проговорил тихо, неуверенно, выдавая, что хотелось сказать не это, совсем не это. — Вы найдете человека еще… который будет достоин вас… достойнее меня.       Если я сейчас же не заткнусь, то закопаю нас обоих, так что достать будет невозможно.       Ясмин прищурилась, осторожно взялась за свисающую с платка, что я мял в руках, бахрому, молча немного потянула на себя, как бы спрашивая: «Могу я взять или это теперь ваше?»       — Ясмин…       — Не надо меня жалеть, — отвернулась она, продолжая держать платок. — Вы наверняка понимаете, что нет ничего хуже жалости к тебе в такие моменты.       — Я вас не…       Замолк, осекся, понимая: что бы сейчас ни сказал, стрельну мимо. Вернее, попаду в цель — в кровоточащую рану в районе несчастного девичьего сердца. Пальцы впивались в платок, словно он был моим горлом, моими внутренностями, которые хотелось выдернуть из себя, если это поможет почувствовать себя лучше или, наоборот, заслуженно угробит ментальное и физическое здоровье.       Ясмин молчала, стоя на месте, но так и не поворачиваясь ко мне лицом. Человек невольно ожидает взаимности, признаваясь в любви, каким бы он ни был: ужасно красивым, обаятельным, умным, интересным или же серым, невзрачным, страшным, глупым. Человек может бесконечно долго убеждать себя, что ему ответят отказом, но одно то, что он все-таки признается в своих чувствах, говорит о его надежде быть также любимым, получить свою порцию счастья и любви.       Ясмин не ошибалась на этот счет, заявляя, что нравится мне. Конечно, ни в чем нельзя быть уверенным, но уже не раз я невольно дал ей подтверждение своих чувств. Ее не в чем винить. Только меня, вдруг забывшего, какой я на самом деле человек, какой не похожий на нее. В ней кипит, бьет ключом жизнь от одного того, что она дышит, видит цвета, находится в окружении хороших людей. Мне, живущему теперь только ею, нет места около нее. Ее ждет впереди полная приключений и любви жизнь. Мне больше некуда развиваться. Я обреку ее на несчастья.       Нам нельзя быть вместе.       Но так хочется…       ༘⋆✿                            Трава здесь росла редко, была низкой, колючей, напоминающей иголки ежей. Места, где действительно была растительность, в целом походили на этих с какой-то стороны смешных животных: там земля немного вспучивалась, трава росла в разные стороны и не подчинялась ветру, гуляющему по этому месту, не сгибалась, не наклонялась, не сминалась. Оттого все больше и больше это место напоминало сказочное спящее королевство: в каком-то смысле, жизни в нем было очень мало, хоть сердце его жителей продолжало биться.              Тропинка была почти прямая, но долгая, мимо белых и серо-бурых камней, уже переставших трогать сознание, уже ставших немешающим пятном в глазах, на которое обращать внимание даже сил нет. Солнце немного припекало, медленно переходя в зенит, хоть было только около десяти утра, но тело, скрытое от его лучей под черной рубашкой, мало чувствовало тепло светила, лишь шея и загривок почему-то ощущали легкий жар, ненадоедливый, потому что почти незаметный.       Пройдя чуть меньше, чем полкилометра, я снял очки, что должны были защищать от белых лучей солнца, небрежно бросил в карман широкого кардигана, даже не замедляя шаг. Отчего-то чернота перед глазами надоела, и сейчас они впитывали в себя яркий, несколько жестокий свет этого мира с некоторым мазохизмом.       Повезло, тут никого нет в такой час. Обычно утром любит приходить пара-тройка человек и держаться всегда возле меня, перешептываться, будто у самих дел нет. Никогда не подойдут, не поздороваются. Всегда молчат, смотрят внимательно, анализируют всего: что надето, что в руках, какова прическа, какое выражение лица, в духе ли сегодня. Что я здесь забыл.       Причем за эти несколько лет не видел ни одного лица, встретившегося мне тут хотя бы дважды. Понятно, что они не избегают приходить сюда из-за одного меня — глупость это, — наверное, спрашивают у охранников, кто я, что здесь делаю, и, получая ответы, решают не ходить здесь утром по вторникам.       Наверное, аура у меня плохая, злобой от меня тянет. Это так сказала однажды Ясмин, когда ей было где-то тринадцать. Зулейка ее отругала, хоть, видел, была с ней согласна, а я задумался. Люди предпочитают держаться от меня на расстоянии, особенно сейчас, и, хоть им очень нравится мой образ и моя модель поведения — типичный богатый мизантроп, образ которого любят прославлять в одноразовых сериалах, — по-настоящему ко мне мало кто приближается. Это и странно было всегда. Было. Сейчас-то я знаю, что заслуживаю только такого.                            ༘⋆✿              — Зейн, — пробормотала Ясмин, все же заглядывая в глаза, — вы когда-то говорили, что позже я пойму вас. Но сколько времени прошло? Мы почти два месяца в Бразилии. А я будто и знаю вас, и впервые каждый день встречаю.       — Наверное, так и должно быть.       — Вы уверены? — ее губы скривились либо в ожидании скорейших рыданий, либо в презрении. Видимо, это была смесь.       Впервые за вечер уколола не та боль, что причиняю несчастной девушке, а что сам испытываю, боль от того, как стремительно я падаю в ее глазах. Тем же лучше, конечно лучше. Она не будет так страдать от моего отказа, потому что сама лишится доброй части своих чувств ко мне, заживет по-прежнему. Влюбится еще в кого-нибудь, в того же Джека, красивого бразильского парня, гораздо больше подходящего ей, чем темная длинная тень, лишь тень реального человека.       Отчего же тогда так плохо?       — Ясмин, не обижайтесь на меня, — повторил, не зная, что еще сказать, но чувствуя: что-то нужно сказать.       Девушка отпрянула, и я дернулся, думая, что она сейчас уйдет, опять выдавая себя, но остался на месте, крепче сжав ткань рыжего платка. Ясмин выпрямилась, даже подбородок горделиво приподняла; несмотря на нашу разницу в росте, теперь она на меня смотрела сверху вниз.       — Я, может быть, совершаю большую глупость, — произнесла она твердым голосом, — но по вам же все написано.       — Что, Ясмин? — Произношение ее имя приносило странное удовольствие даже в такой напряженной обстановке.       — Все! Вы… Зейн, вы же от меня взгляда оторвать не можете.       Это наверняка влияние Каролины. Если девушка болтает со всеми о своей влюбленности в меня, то Каролина должна была уже это узнать и поделиться женской мудростью, как различить чувства мужчины. Не было сомнений, что в этом она действительно разбирается.       Но дело не в этом. Опять же, она либо бьет наугад, либо видит.       — Пытаетесь меня удержать, хотя отказали, — продолжала добивать Ясмин. — Говорите о ком-то достойнее вас… И это только то, что касается прошедших десяти минут. Странно было вам забыть о той ночи, когда вы разбудили меня и вынесли из горящей кофейни, а потом еще полчаса обнимали и успокаивали. Это не в вашем стиле. Когда сидели на постели уже в вашем номере и смотрели, как я спала. А я не спала, я все видела. И чувствовала. Вы гладили меня по голове и плечам. А сцену с Джеком? Вы помните этот день, когда мы пошли на пляж?       Удивительно. Мне казалось, в какой-то период жизни кровь начинает немного иначе циркулировать по телу, оттого у взрослых людей от стыда не горят уши и шея. Это, видимо, было моим самым большим в жизни заблуждением.       — Ясмин…       — А я напомню, — от волнения и злости (а может, и смущения) лицо девушки покраснело. — Вы стали отчитывать меня, когда мы с Джеком плескались в воде, я подскользнулась и упала на него. Вы говорили, что неподобающе мне вообще себя так вести. А мы с Каролиной видели, что вы злитесь на него, а не на меня! Потому что… потому что, должно быть, вы невольно думали о том, что он отбирает меня у вас. Потому что я вам дорога.                     Молчал. Это точно мат, безоговорочный, на третьем ходу. Это попадание по всем мишеням, слишком точное и идеальное.       Сам виноват. Сам позволил себе расслабиться до того, чтобы Ясмин прочитала меня всего, как раскрытую книгу с крупным шрифтом, заставила застыдиться, смутиться и, если бы я мог краснеть, зардеться. Приперла к стенке, как какую-то непутевую малолетку, что поджидает каждый день у двери «любовь всей жизни», названивает ради пустых разговоров, шутит в присутствии пассии глупо, искренне верит в то, что никто не видит этого всего. Противно. Только от самого себя противно, что вел себя так непозволительно, что позволил себе эти чувства, эти жесты, что вовремя не одернул себя, что все-таки оказался бараном. Больно, что сейчас это вызывает у нее не столько трепет, сколько злость, острое чувство несправедливости, ощущение, что я играюсь с ней, хоть это далеко от правда. Плохо.       Но хорошо. Удивительно хорошо. Проще, когда тебя кто-то вспарывает и достает твои внутренности, а не ты сам: в конце концов, работает инстинкт самосохранения, ты не можешь сделать это самому себе. Проще, когда за тебя признаются в ответных чувствах. Не хочется в этом сознаваться, но приятнее, когда влюбленный в тебя человек также узнает о твоей влюбленности. Вас как будто начинает что-то связывать, не то общая тайна, не то общие чувства. Проще, когда груз от них, его часть лежит на плечах другого, того, кто тебе так важен.       В конце концов, сука, чувство влюбленности прекрасно, потому что ты начинаешь по-другому ощущать этот мир, тебе начинает казаться все светлее, ярче, хоть ты и знаешь, что у этого всего есть тупик. Но эта мысль лежит где-то глубоко в подсознании, боится пошевелиться. Твое тело — цветы, пышные, яркие, благоухающие, растущие на дне легких, в предсердии, на почках, их лепестки бегут по телу вместе с кровью, застревают под кожей в подушечках пальцев, их сок наполняет голову, норовит побежать из глаз.       Лишь одна мысль, лишь одна: «Даже если мне потом будет плохо, сейчас-то можно насладиться»       ༘⋆✿                            Поворот, еще поворот, небольшое огибание и снова прямо — заученный наизусть за эти три года маршрут. Хоть потеряться здесь довольно сложно: периодически появляются столбики с разными табличками, рисунками, пометками, повязанными лентами, которые помогают ориентироваться здесь. На моем пути, я знаю, встречается ровно два столбика с красной лентой, на которой звенят временами бубенчики, три — с табличками «16», «13» и «01» (у последнего ноль приписан, год назад было только «1»), и один — с бледно-розовым платком. Он тут всегда висел, завязанный на морской узел, от времени стал почти светло-серым с небольшими вкраплениями желтого, края стали рваными, некрасивыми, зато узор-цветочек до сих пор можно было разглядеть. Я попробовал однажды зачем-то его снять, но, судя по всему, он почти что приварился к чугунному столбу.       Солнце начинает слепить, но очки я не надену до самого выхода отсюда, до того момента, как сяду в машину. Это не мазохизм, очки действительно мешают. Да и как-то это считалось неправильным быть сейчас здесь в солнцезащитных очках, больше предназначенных, конечно, для того, чтобы повыпендриваться, хоть подобным никогда не занимался.              Пройдя еще немного, я остановился. Шипы стеблей роз в руке прокалывали кожу ладони до крови, но это было не важно. На самом деле, просто знал об этом, потому что уже дома вижу ранки на руке, но не ощущал ни настоящей боли, ни тепла от пролившейся на ладонь крови, что должно сопровождать вход мелких иголочек в плоть. И ладно.       В груди начинало жечь, отчего дыхание становилось громким и тяжелым, а сердце билось быстрее, с остервенением пытаясь сломать ребра. К горлу словно что-то подкатывало, почти тошнота, но нечто более тяжелое и густое, застряло, из-за чего глотать было почти больно.       А тишина, встревоженная моими шагами, мирно ложилась на землю и на строения, на колени, на костяшки, на голову, словно тонкую прозрачную пелену вдруг бросили с неба на это место, на сонное королевство из сказки. Вот, видимо, что сон есть в этом месте: тишина. Когда кто-то приходит, она растворяется в воздухе, позволяя шуршать сухой земле под ногами, шелестеть траве, скрипеть шинам колес проезжающих мимо автомобилей. Когда принц останавливается или вовсе уходит, тишина снова заботливо окутывает это место. Так и должно быть.              — Сколько лет, сколько зим! — прозвучало где-то за спиной, снова грубо сдернув с королевства пелену тишины.       Голос смутно знакомый, низкий, но женский, с еле слышной хрипотцой и присущей каплей насмешливости. Со мной не здороваются в этом месте, особенно так. Тогда, должно быть, либо меня признали за кого-то другого, за своего веселого знакомого, либо…       — Каролина? — не смог сдержать я удивление, граничащее с отчаянием.                            ༘⋆✿              — Вы правы. — Не верится, что это я говорю. Это не я. Как это могу говорить…       Ясмин удивленно взметнула брови вверх, громко выдохнув. Видимо, все же не ожидала, что окажется настолько меткой. Но, быстро совладав с собой, хоть алеющие щеки выдавали ее истинные эмоции, нахмурилась, насупилась, сложив руки на груди:       — И стоило это препирательств, Зейн? Или до вас все криком доносить надо?       — Судя по тому, что я сознался, больше вам кричать не придется.       Черты лица девушки слегка размягчились, уголки губ лишь немного приподнялись, однако показывая, что улыбка еще может появиться на ее лице. Ясмин нервно передернула плечами, тщетно пытаясь изобразить безразличие, произнесла небрежно:       — В чем сознался?       Я прищурился, легко разгадывая маневры девушки, ставшей неловкой в выражении своих эмоций сразу после чудесного разрешения этой ситуации:       — Пытаетесь вывести из меня слова признания?       — А как сами думаете?       Стремительно приблизился к ней, навис, жадно впиваясь в светло-зеленые глаза, где, к ликованию сердца, плескалось невысказанное безумное счастье. Взгляд этих красивых глаз не мог задержаться на чем-то одном, как ни старалась их обладательница, прыгал со лба на щеки, со скул на губы, с носа на глаза, с висков на подбородок — и по кругу… Черт возьми, она серьезно любуется мной?       Она так рада, что я ответил ей взаимностью… Нет, не достоин ее, никогда не буду достоин.       — Скажите, что я тоже нравлюсь вам, — тихо, но уверенно произнесла Ясмин, невольно цепляясь взглядом за мои губы, немного выгибаясь вперед, неосознанно пытаясь быть ближе.       — Вы же понимаете, что требуете моего насилия над собой? — сам почти перешел на шепот, но сил ругать себя за это (в который раз за эти два месяца?) уже не было.       Она пожала плечами, облизывая сухие губы:       — Мне было бы приятно услышать это.       Нам не по пути. Две разные личности. Я ее погублю. Со мной ей не будет никакого счастья.       Нет рядом со старостью молодости.       С оптимизмом реализма.       С сердоболием мизантропии.       Никогда не будет.              Только если всего лишь на несколько минут.       — Вы же все понимаете, — позволил себе усталый вздох.       — Забавный вы, — вдруг ухмыльнулась она, хитро сощурив глаза. — Понимала я и без того, как вы сказали, что я права. Но гораздо приятнее слышать все признание из ваших уст.       Не было сомнений, что своего она добьется. И я начну говорить ей всякие нежности, слова о чувствах, конечно сдамся. Потому что уже проиграл. Потому что я держу власть над ситуацией, а Ясмин — надо мной.       Театрально развел руки, мол: «Что поделать?» Настроение странным образом улучшалось с каждой секундой ровно после того, как произнес: «Вы правы». Говорят, так с плеч груз падает, наступает, как модно сейчас говорить, отходняк, что-то сродни истерике, только без слез, когда просто… хорошо. Говорят, это нейтральное слово и, по сути, ничего конкретного не обозначает, говорят, нужно избегать его при описании своих чувств, но, оказывается, лучше всего твое состояние в такой ситуации характеризует именно слово «хорошо». Не «превосходно», не «комфортно». Хорошо.       — Знаете что? Пойдемте на набережную, — вдруг произнесла Ясмин, чуть склонив голову набок и улыбнувшись.       — Сейчас? — глянул на наручные часы. — Мы же все планировали чуть позднее, через час.       — И пойдем через час. А сейчас я звала вас.       Я ухмыльнулся:       — Вы думаете, там обстановка больше будет располагать к моему признанию?       — Не только поэтому, — вздохнула Ясмин так, словно втолковывала, что Земля круглая, невразумительному малышу. — Если хотите знать… — на ее лице блеснула смущенная улыбка, но девушка с усилием приняла спокойное выражение лица, — если хотите знать, я хочу побыть с вами, а вы явно расслабиться не можете рядом с полным людей рестораном.       Хочет побыть со мной. Просто взяла и сказала. Не стала намекать, мямлить, высказываться метафорично, только искренность и простодушие. Влюбленность в человека, который доброго и ласкового слова не может сказать. Это даже несправедливо.       — Я не думаю, что это хорошая идея — пропадать с торжества, не оповестив ваших друзей, — заметил я. — Они могут начать волноваться о вас.       — И о вас. Не забывайте, к вам все привыкли, — тепло улыбнулась Ясмин, заглядывая в глаза. — Но мы ведь ненадолго. Буквально десять минут. Тут вон, совсем близко океан, сходим и вернемся, никто и не успеет заметить.       — Да? Не заметит? — язвительно спросил. — Я уверен, вы с большим шумом побежали за мной на террасу.       Девушка хихикнула, показательно хлопнула своей розовой раскладушкой (вредная привычка, из-за которой ее телефон грозил сломаться в скором времени, но этот жест сильно въелся в нее), оповестив:       — У нас будут телефоны. Они нам наберут, если забеспокоятся.       Наверное, зря я признался. Мы только еще больше привязываемся друг к другу, я почти физически ощущаю это.       — Ясмин, это все равно безрассудно, — покачал головой. — Мы можем побы…       — Аллах, какой же вы все-таки зануда.              Не успел возмутиться невежливым перебиванием, сказать по этому поводу хоть что-то нравоучительное. Потому что сразу же после этих слов вдруг порывисто поцеловали в губы. Нет, скорее, считая это поцелуем, хотя на деле губы лишь немного нежно соприкоснулись. И тут же от меня отстранились, тяжело дыша от волнения, смущенно опустив взгляд на свои ноги, обутые в золотистые босоножки, еле заметно улыбаясь.       Изумленно коснулся подушечками пальцев своих губ, не успевших особенно ощутить ласку других, от этого желавших ее еще больше обычного. Это не проигрыш, это падение в бездну.       — Вас не заткнуть, — пробурчала Ясмин, сильно стыдясь своего же жеста.       Я лишь смотрел на нее, молчал, не шевелясь, действительно сильно поразившись, словно никто никогда не целовал, словно мне было лет… не знаю, лет десять. Может быть, это не удивление, а вскипание чувств внутри, подобно бурлящей воде, поднимающейся вверх, к сердцу и легким, к горлу, чтобы, может быть, наконец выйти словами, которых Ясмин так ждет. В мыслях только одна короткая фраза, звучащая все громче и громче: «Она меня поцеловала».       — Если мы не пойдем сейчас на набережную, я снова вас поцелую, — пригрозила она, краснея, но смелее заглядывая в мои глаза. — Вы же благоразумный человек, Зейн.       Да? Я не уверен.              Есть множество факторов, из-за которых мы не сможем быть вместе. Их пугающее количество.       Это разница в мировоззрениях, в темпе жизни, в отношении к людям, к мятежу, в характерах. Это мои сорок лет против ее двадцати. Это моя неспособность к романтике. Это ее искренность и моя скрытность. Это политическая обстановка. Это Салех.       И зная все это, прекрасно понимая, что потом расставаться будет гораздо больнее, все равно я делаю еще шаг.              Закинул за спину Ясмин шаль, что заставило ее вздрогнуть, резко дернул на себя, и тонкая ткань приблизила податливое тело девушки, зачем-то растерянно схватившейся за бахрому, будто на рефлексе. Но только ее лицо оказалось в опасной близости от моего, Ясмин отпустила ткань и перехватила мои руки за запястья, выгнулась навстречу, остановившись у самых губ, но так и не коснувшись, лишь обдав горячим дыханием, взволнованно и смущенно посмотрела в мои глаза. Не решилась повторить свой трюк, исполнить угрозу, когда инициатива уже перехвачена.       Все внутри стремительно воспламенялось; так быстро разгорается пожар в старом осеннем лесу с деревьями с сухими стволами и пожелтевшей травой. Это выжигает за считанные минуты огромные территории, и я рискую также сгореть весь от одного того, что имею возможность, хотя бы имею возможность поцеловать ее. Кажется, что ждал этого безумно долго, словно всю свою жизнь, потому что внутри все меняется местами, давит в животе — это принято называть бабочками в животе, — тяжелеет на сердце, сужаются легкие, оттого так трудно сделать вдох полной грудью, приливает жар в конечности и в лицо, а в голове — оглушающая тишина, ни единой вразумительной мысли, только ощущения и чувства.       Голос упал от волнения, которого уже не хочется скрывать:       — Вы мне нравитесь.              Накрыл мягкие податливые губы своими, осторожно, медленно, нежно, зная, что это первый поцелуй Ясмин, оттого нельзя действовать настойчиво и напористо. Неспешно чуть отстранился, как бы проверяя реакцию девушки: прикрыла глаза, немного вытянув губы. Впрочем, она тоже посмотрела на меня, но уже без капли страха, совсем с небольшим волнением, тонущим в счастье, смешанном со сладостным ожиданием продолжения поцелуя.       На ее громком выдохе вновь поцеловал, спустив руки с шали на талию и осторожно прижимая Ясмин сильнее к себе. Она нерешительно коснулась моей груди, тут же одернув руку, словно получив ожог, но через секунд десять с полным удовольствия выдохом все же обвила дрожащими руками шею. Ласково распахнул ее губы, больше даже от желания показать, как надо, потянул немного верхнюю, подталкивая ее действовать так же, и Ясмин послушно обхватила мою нижнюю. Отстранились на миг, даже не открывая глаз, громко выдохнули, переводя дыхание, что сбилось не столько от длительности ласки, сколько от пылающих внутри чувств, и вновь сошлись в поцелуе.              Из ресторана доносилась какая-то неспешная, приятная музыка, что-то вроде современной попсы, но, на удивление, хорошей попсы, музыка, создающая привлекательную атмосферу спокойствия и умиротворения. И этот теплый желтый свет, льющийся на усеянную низкой травой террасу из панорамных окон, и легкий ветер, что треплет волосы, игриво вздымает легкую ткань одежды, приносит с собой аромат выпечки, каких-то полевых цветов и свежескошенной травы, и тьма вокруг нас, из-за которой создается ощущение, что, кроме ресторана, нет, кроме нас, нет ничего ни в этом городе, ни на Земле, ни в целом мире — все это позволяло ощущать необыкновенное спокойствие, что ни разу до этого не возникало за всю жизнь.       Неконтролируемое желание вечность провести так, в теплых объятьях, целуясь неспешно, чувственно, нежно, чувствуя счастье и умиротворение. То, к чему всегда стремился, к этому любовному покою, когда не хочется ничего, кроме того, чтобы быть рядом с ней все время, когда момент запоминается не картинкой происходящего, а всплесками ощущений, чувств, мягкими соприкосновениями губ, ласкающими движениями рук, горячим дыханием, окружившим невесомым ароматом, который обычно, когда вдруг слышишь его посреди оживленной улицы, заставляет обернуться в желании увидеть кого-то важного. Этот короткий промежуток времени, когда влюбленность обретает форму, облачается в настоящую любовь, особенно ценится, потому что чувства возносят тебя до небес, но ты чувствуешь себя уже увереннее, думаешь не только о себе и своих ощущениях, уже знаешь, а не надеешься: с этим человеком ты будешь всегда счастлив.              Что-то громыхнуло в ресторане, девушка вздрогнула, прервав поцелуй, но сильнее прижавшись ко мне. Замерла, чуть склонив голову к моей груди, словно вслушиваясь в лихорадочное, несмотря на окутавшее нас спокойствие, биение моего сердца или в дыхание. Это даже смущало, но я старался сохранить серьезное выражение лица, хотя сейчас можно было бы и расслабиться.       Когда Ясмин посмотрела мне в глаза, мы невольно улыбнулись друг другу, не смея сдерживать в себе счастье. Она с неловким смешком отстранилась, из-за чего даже кольнуло разочарование: как всегда, вкусившему какую-то сладость раз захочется еще больше и больше, хоть без этого он жил долгие годы. Человек умеет быстро привыкать.       — А теперь — на набережную, — усмехнулась Ясмин, отходя во тьму, и немного потянула меня за руку.       — О вас будут волноваться, Ясмин, — вздохнул с напускным страданием, якобы нехотя следуя за ней. — Тот же Джек. Думаете, он не измотался весь, пока ждет вас там, когда вы наконец завершите свой увлекательный рассказ?       — Не будьте занудой, — фыркнула девушка, подхватывая меня под локоть: видимо, надеялась подкупить повадками светской женщины. — Мы же быстро. Одна нога здесь, а… другая тоже здесь, настолько мы быстро!        От одного вида того, как ее переполняют эмоции, как хлещут ее чувства, как она улыбается, временами неловко хихикая, наверное, не понимая, как теперь ей вести себя со мной, хотелось исполнить любое ее желание, в том числе — такой маленький каприз, как ночное побережье.       В конце концов, я ведь тоже чувствую себя счастливым. Я тоже хочу побыть с ней.       — Только ради вас, Ясмин, — закатил глаза с улыбкой, чуть согнув руку, за локоть которой она держится. — И буквально на десять минут.       — Конечно, еще сами попроситесь остаться, — уверенно заявила Ясмин, счастливо улыбаясь.       ༘⋆✿                            Конечно.       — Рада видеть вас в здравии! — блондинка подошла ближе, в своей манере виляя бедрами.       Кроваво-багровое пальто в пол, обтягивающие тело белая блуза и юбка-карандаш, черные туфли на шпильке, алая помада, наращенные ресницы, яркий маникюр — она себе не изменяет даже спустя три года. Только у глаз и на переносице появились небольшие морщинки, под глазами — не портящие ее красоту возрастные мешки. В целом, она сохранила свою ауру самоуверенной циничной женщины, знающей, как заткнуть любого человек за пояс в любом споре, не любящей людей, но продолжающей их спасать, и крайне нетактичной особы.       Что здесь делает Каролина? Почему пришла именно сегодня, именно в этот час, когда я тут, почему именно она?       — Вы ни капли не изменились, — заметила она с улыбкой, видимо, делая комплимент.       Ее взгляд мазнул по пастельно-желтым розам в моих руках, поднялся, когда ее лицо приняло серьезное, почти хмурое выражение лица. Я отвернулся от нее, чувствуя нарастающую в силе мелкую дрожь в пальцах, судорожно выдохнул. Неправильная реакция, но здесь и сейчас сложно себя контролировать.       — Хотя нет, — проговорила Каролина медленно, подходя еще ближе. — Выглядите так, будто…              Каждая выгравированная буква режет сердце, с яростью вспарывает, каждый раз как в первый, и выведенные чуть ниже страшные числа скалятся, смотрят со злобой, с отчаянием, будто их еще можно поправить. Красивые цветы лежат на темной земле, лепестки осыпались с их небольших головок и сейчас походят на засохшие слезы. Рядом с ними опускаются желтые розы, в унынии склонившие свои бутоны к земле, упали их первые лепестки, словно цветы действительно чувствуют, где лежат. Слабо мерцает на свету поверхность белого камня, будто отзывается на солнце то, что безумно любило его, что теперь находится под надежной защитой от интриг, распрей, коварства, всего зла этого давно убитого мира. Переливаются бледно-лиловым буквы, впечатанные в белый камень, хранящий в себе горечь, боль и утрату, и это мерцание подобно улыбке в момент сильнейших рыданий, и эти буквы носят огромный смысл и в то же время абсолютно никакой, потому что исчезло то, что они являют этому отвратительному миру.                                   «Ясмин Аль-Азиз»              И годы жизни.                            Это кладбище Сефера. Всегда тихое и безмятежное.              Здесь похоронена Ясмин.              На небесах решили, что ей суждено умереть, попробовав лишь каплю настоящего счастья.              И прежде красивое, теперь разлагающееся тело, четыре раза прострелянное, лежит в сухой земле.              Прошло ровно три года, два месяца и неделя с того момента, как ее хрупкое сердце навсегда перестало биться.       И столько же времени прошло с момента, когда закончилась моя жизнь и началось бессмысленное серое существование.                     — Зейн… — почти неслышный шепот за спиной, полный сострадания, жалости и горечи.       Нашел в себе силы развернуться к Каролине лицом, хотя руки тряслись, дыхание сбилось, а на губе расплывалось пятно теплой крови из раны, что, должно быть, оставил, прикусив. Понял, несмотря на черный туман в голове, понял, что эта женщина делает хуже одним своим присутствием: она призрак из прошлого, что когда-то общался и смеялся с ней, хвалил и ругал ее, касался ее рук и плеч, относился к ней с заботой и лаской, потому что у нормальных людей она не могла не вызывать к себе симпатию.              Это напоминание о том, что Ясмин дышала.       Что когда-то билось ее сердце.       Когда-то она была жива.              Сука.       — …Будто у меня кто-то умер?       Съязвить достойно не получилось: нос противно защипало, глаза почувствовали боль, будто кто-то сжал их изнутри, скрутили и выдавили густые горящие слезы. Их прикосновение к коже вызывало такую боль, словно вместо них по щекам опускаются раскаленные лезвия.       — Простите, — пробормотала Каролина, отводя взгляд. — Я…       Нет. Нет-нет-нет. Пожалуйста. Только не жалость. Только не сожаление. Нет. Пожалуйста.       — Вы бы хоть немного подумали, — сжал кулаки, пытаясь скрыть дрожь в руках, скривившись в злобе, хотя во мне больше нет такой эмоции. — Наверное, я здесь не просто так…       — Зейн… — Женщина невольно протянула руки, прикусив губу и вся сжавшись.       — …наверное, потому что потерял кого-то важного…       Нет. Пожалуйста. Я не вынесу этого. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет…       Выставил дрожащие руки вперед, словно в защите, отстранился, быстро мотая головой.       Поздно. Уже одно за другим наплывали воспоминания о той прекрасной и одновременно ужасной ночи. Уже около полутора лет назад они перестали являться мне здесь, но женщина разбередила рану, нет, огромный шрам, ненамеренно вскрыла, и снова пролилась густая кровь.              Я хожу сюда каждый вторник на протяжении трех лет.       Я покупаю на протяжении трех лет желтые розы. Нежность их бутонов с острыми шипами на стеблях всегда ассоциировалась с ней.       Я не могу спать на протяжении трех лет.       Я перестал вспоминать полтора года назад.       Я перестал плакать над могилой год назад.       И снова начал, словно прошло не три года, а буквально сутки с ее смерти. Будто руки еще помнят теплое тело, у которого из груди и живота цвели багряные розы — зияющие раны от огнестрела, чернели лепестки в центре, а розы становились все больше и больше, и их лепестки касались всего тела. Будто до сих пор слышен слабый голос, убеждающий, что все будет хорошо, что мы успеем, будто видно улыбку на губах, по которым стекает струйками густая кровь, на белеющем лице с синеватыми оттенками под глазами и в районе носа, а дрожащие руки ласково гладят щеки и шею. Будто слышен вой серены скорой, когда в машине на белых, медленно окрашивающихся в бурый цвет носилках лежит почти неподвижное тело, грудь вздымается медленно и тяжело — организм делает усилие, чтобы дышать, — бледно-зеленые глаза, полные слез, бездумно смотрят в потолок, приоткрыт рот, по губам скользит слабое, хриплое дыхание. Белая рука с выступившими синими венами вцепилась в мою, держит крепко, сжимает — будто вся жизнь в этом теле пошла именно на это движение, на этот рывок. Губы медленно шевелятся: шепчет что-то про отца, Бразилию, по вирус, про Сефер, про то, что что-то ей нужно сделать, что-то она не успевает, временами повторяя одно единственное имя, которое стало самым ненавистным звуком. Зейн. Другая рука притрагивается к повязкам на груди, словно пытается понять, на месте ли тело, судя по взгляду, не понимает, не чувствует себя, и пустые глаза вновь, как по рефлексу, наполняются холодными слезами, и те бегут по белым впалым щекам. Должно быть, до сознания уже не доходит лихорадочный шепот, что ей помогут, что она будет жить, что эти твари наказаны, что несколько дней в больнице — и все вернется в прежний темп, все снова будет хорошо, что с ней всегда будут рядом и никогда-никогда ее не покинут, ни при каких обстоятельствах. Что ее безумно любят и никогда не отпустят. Губы пытаются сложиться в улыбке, но жизнь сочится из пор, увядает вместе с чернеющими на ее теле розами, просто нет сил на это простое движение, лишь глаза смотрят в белый потолок, а рука сжимает мою.       И небольшое прояснение, когда голова через силу поворачивается, лицо на миг искажается от боли, что вызвало это движение, хотя стеклянные глаза смотрят мимо, словно не видят уже ничего, с губ слетает шепот: «Я же не зря прожила?»       И последующее за этим, что она будет жить, что все будет хорошо, что она не должна говорить, что все наладится, только бы она держалась. В ответ — молчание, пустой взгляд, как пустота в мыслях, пустота в неподвижном теле. Судорожные поцелуи в холодеющую руку, словно это может дать ей больше жизни, поглаживание, крепкое сжимание, будто в мольбе жить, держаться, не сдаваться в борьбе со смертью.       Истошный крик, перебивший громкий монотонный писк кардиографа.       Борьба окончена.                     Сидел, закрыв лицо руками в сильнейшим желании размозжить свою голову. Она бы не приняла этой сильнейшей ненависти к самому себе, потому что, по сути, я не виноват. Но я виноват. Ее нет рядом.       — Что с ней случилось? — тихо произнесла… кто?.. А, точно, Каролина. — Что с вами случилось? Мы… мы подумали в тот вечер, что вы сбежали вместе, не оказалось же части ваших вещей… Все же видели… что происходит между вами… Но мы искали вас год. Вас никто нигде не видел…       Ее бледное лицо с ласковой слабой улыбкой. Хриплый кашель с кровью.       Все будет хорошо, Зейн. Мы успеем, правда, мне вовремя окажут помощь. Да и… это… это все не важно. Главное — Идрис Салех мертв. Это значит, что дальше мы заживем лучшей жизнью. Мы сможем вернуться в Сефер. Вместе. У нас все будет хорошо.       — Мы ушли на набережную. — Голос не свой. — Нас подстерегли люди Салеха. Ожидали, когда мы все придем.       Амбалы с огнестрельным. Гадкий смех старого интригана. То, как он развел руками, словно показывая, что мы пришли в его объятья, до сих пор вызывает рвотный рефлекс. Он не хотел прикончить ее быстро, она хотел поиздеваться над ней, помучить ее; не убить, а вытрясти из ее тела жизнь.       — Я выиграл минут пять, когда отвлек их на себя.       Крикнул: «Беги!» — когда все быстро осознал. Пистолет в Бразилии всегда был при мне, положил человек трех от вскипевшего в крови адреналина: не подпустить их и на метр к ней. Они озверели, несмотря на приказы Салеха, бросились на меня. Начали стрелять. Оставили шрамы на щеке и левом предплечье, хотя в тот момент даже не чувствовал, что в меня попадают.       — Но ее догнали.       «Не трогайте меня! Нет! Зейн!!!»       Истошный крик, прерванный громким хлопком от удара, со стороны чащи.       «Пожалуйста, Аллахом молю, отпустите нас! Мы не будет мешать вам, мы не приедем больше в Сефер! Пожалуйста! Только не трогайте его!!!»       — Приволокли ко мне.       «Пожинай свои плоды, ублюдок», — с презрением выплюнул Салех, обращаясь ко мне, хотя смотрел на нее и издевательски гладил по растрепанным волосам. Испуг в ярко-зеленых глазах. И абсолютное доверие ко мне. Не надежда, уверенность, что я спасу ее.        — И застрелили прямо на моих глазах.       Но я не смог.              НЕТ! НЕТНЕТНЕТ!!! ЯСМИН!!!              Меткая пуля в сердце, в глаз, в живот, трижды в сердце, чтобы он сдох, сдОХ, СДОХ, СДОХ, СДОХСДОХСДОХ!!! СДОХ УРОД!!!              Ясмин, Ясмин, Ясминясминясминясминясмин…              На руках была легкой, как пушинка. Схватилась рукой за мой воротник, прижалась к груди, судорожно вдыхая воздух. Конечно, ей было страшно умереть. Но даже при смерти она любила больше людей вокруг нее, чем себя.       Она любила меня, делая последние вдохи.              Очень жестоко разлучать смертью тех, кто только обрел счастье.       — Она… — судорожное втягивание воздуха сквозь зубы. — Она скончалась по дороге в больницу.       Я же не зря прожила?              Молчание. Три секунды? Пять минут? Стал невольно замечать, что грани реальности с каждым днем после ее гибели размываются все больше и больше. И это касается не только времени, которое иногда не могу понять, в упор глядя на часы, но и предметов, что порой в глазу кажутся блеклым пятном, и ощущения самого себя: странно понимать, что могу думать о себе в третьем лице. Будто стал наблюдателем картины, а не ее участником, лишился доброй части чувств и ощущений, все чаще и чаще существую как зритель или читатель, а не живу как реальный человек.       — Почему вы не сообщили нам?       Наконец посмотрел на нее. В глазах волнение. Грусть. Вина.       — Я не знаю, что тогда было в моей голове.       Шел по пустынным улицам Бразилии, позволив врачам подготовить ее для перелета. Не помню, где был, что со мной происходило, что делал, отпечаталось лишь единственное ощущение, которое выцарапало воспаленное сознание из той ночи: рыдал. Никто не оборачивался, никому не было дела до этого. На их счастье.       — Я взял документы, необходимые вещи и улетел с ней. В Сефере похоронил ее с Кадиром без огласки.       Первых месяцев семь люди правда даже не подозревали, что дочь Кадира Аль-Азиза мертва. Будто бы ее никогда не существовало.       — Он сказал, что после убийства Салеха меня будут искать, что надо скрыться где-то на юге.       Тебя ищут, Зейн. Ты убил слишком важного человека. Прошу, улетай.       Я не могу… я не… я не смогу оставить Ясмин…       Улетай ради моей дочери.       Кадир умер два года назад. Сердечный приступ: все же он не смог справиться с потерей своей Ясмин. И он уже никогда не узнает, что я прилетал в Сефер каждую неделю на могилу его дочери.       Отвернулся от Каролины, снова пряча лицо в руках — в этой жизни теперь особенно частый жест. Когда надо быть на людях, а в бутик входит молодая девушка с растрепанными волосами, платком, съехавшим с ее головы на плечи, улыбается и отпускает дерзкие шутки по поводу моего годового отсутствия. Когда смотрю на красивый браслет с изумрудами, лежащий на рабочем столе и переливающийся цветами радуги под ярким солнцем. Когда встречаюсь с Акрамом и Адилем, кажется, ее друзьями, продавцами на рынке, что смотрят в глаза не то с осуждением, не то с сочувствием.       Когда лежу в холодной кровати, пытаясь заснуть хотя бы на час, понимая, что и в эту ночь меня не оставит образ бледной девушки, истекающей кровью в моих руках, слабо шепчущей в машине, наполненной писком кардиографа: «Я же не зря прожила?»       — И два года назад Зейн вернулся и так никуда больше не улетал.                     ༘⋆✿       Пойдут летние дожди, небо, омывая слезами землю этого жестокого мира, будет тихо и горестно вздыхать, смотря на людей, которых пыталось уберечь от хаоса во Вселенной. Но каждый на Земле человек смог создать собственный хаос, облачить его в такие понятия, как «политика», «война», «справедливость», «суд». Летнее небо не подарит радости, лишь что-то бледное, невзрачное, вроде бы даже носящее название этого чувства.       Усилятся осенние ветра, навевая ощущение безнадежности, отчаяния, тревоги, чего-то непоправимого. Скроются за платками блеклые лица, потухнут всякие взгляды. Останется лишь серость души и тела, хоть солнце будет продолжать греть несчастных, но не по искреннему желанию, а по привычке, по обязанности.       Высушит летние слезы зима, люди спрячутся в своих домах, в своих одеждах, как улитки в опасной ситуации, будут смотреть на темное небо и вздыхать о давно покинувшем их жизнь. Будет литься из их голов философия, напускная меланхолия, прячущая настоящее отчаяние и боль от не заживающих со временем ран. Кровь оттуда, кажется, будет литься всю жизнь, пока не остановится сердце и не потухнет жизнь в немощном человеческом теле.       Придет весна. Красивые цветы и низкая, похожая на животный пушок сочно-зеленая трава усеют бескрайнее поле, красоту которого люди так и не смогут понять, будут думать, почему до сих пор здесь не сделали парка, какой-нибудь аллеи, почему нет домов, почему до здешних мест не расширили не нуждающийся в этом рынок. Они не найдут ответов, но так ничего и не сделают, потому что, на самом деле, это никому не сдалось. Все будут ходить вокруг этого поля, лишь дети иногда будут забегать сюда, доверяя этому месту и не видя ничего странного в нем, в отличие от взрослых, что найдут обоснование пустоты на поле: плохая и неплодородная почва, плывучий грунт, вымытое дождями кладбище, плохая энергетика, проклятье. И все до единого будут не правы.       Может быть, они поймут, что есть это поле, когда на нем в миг сильнейшего дождя и свирепой грозы будет стоять долговязый человек со сложенным зонтом и смотреть в печальное небо. Дождевая вода будет бежать по лицу, мочить дорогую одежду, оставлять грязь на туфлях, на самом деле, пытаясь смыть облепившее этого человека горе. Пускай у дождя ничего не получится, пускай, он хотя бы подарит ощущение, что это возможно смыть.       Гроза будет бушевать, метать молнии в башни, в крыши домов, скрипящие на ветру флюгеры, в деревья в чаще. Но никогда она не ударит в одиноко стоящего на поле человека, хотя этого будут ждать больше всего. Беснования природы обойдут его стороной. Из-за грозы, вечного дождя в его душе? Из-за того, что он больше не боится смерти и, может быть, был бы рад лишиться жизни? Или же там, высоко в небе, есть тот, кто продолжает любить его больше всего остального мира?       Это не дано знать никому.