Er weiß, wie man stirbt

      Америка сидел за столом в гостиной. Ночью он так и не сомкнул глаз от встречи прошедшей, и в предвкушении встречи новой. Не помогли ни транквилизаторы, ни дорожка кокаина. Первые лучи осветили помещение, обнажив привычный бардак в дорогом интерьере. Альфред срочно вызвал горничных и, злобно на них покрикивая, внимательно следил, чтобы пышноформные афроамериканки не сбили бедрами вазочки и статуэтки и не халтурили при уборке.       «Наконец-то повзрослел и возмужал, — представил Альфред, что бы на это сказал англичанин. — Ворчливым и угрюмым стал, прямо как…»       Америка звонко рассмеялся. Наконец-то к нему вернулось традиционное хорошее и беззаботное настроение. Но продлилось оно не долго. С обеда Альфред все в том же идеальном костюме, который был больше всего ему к лицу, с тщательно небрежно растрепанной прической, где каждая прядка топорщилась чуть ли не по специально рассчитанной траектории, без очков, но в линзах, придающих его глазам едва заметно чуть более томный синий оттенок, и с новым более вечерним и более дорогим парфюмом сидел в идеально чистой гостиной.       На столе стоял изысканный дизайнерский сервиз, красивые бокалы блистали в полутьме неяркой потолочной светодиодной подсветки.       «Только букета не хватает для полного антуража. Может надо было заказать? Но я не знаю, какие он любит».       «Бестолочь ты, Фредди, — снова раздался в голове голос Англии. — Даже я знаю, что подсолнухи. Но ты бы купил розы, а потом бы валялся в хирургии, где тебе бы из одного места вытаскивали колючки. А вот подсолнухами тебе бы, наверно, больше понравилось, у них стебельки толстые, длинные, гладк…»       — Заткнись, Арчи! Итак весь на иголках и даже без роз! — огрызнулся вслух американец. И положил руку на горячий лоб.       «Я схожу с ума».       Рука Альфреда непроизвольно потянулась к внутреннему карману пиджака, где лежала доза кокаина. Он аккуратно мотнул головой, чтобы не испортить такую старательную растрепанность.       «Он не понимает этого. Он меня вообще уважать перестанет», — сам себе запретил Альфред. Подавив реплику призрачного Англии на тему: «А разве сейчас уважает?» и чтобы хоть чем-то занять руки стал чиркать зажигалкой, затем поджигал свечи, тут же гасил дыханием, наблюдая за красивыми длинными лентами дыма. Зажигать по-настоящему было рано — оплавятся. Неизвестно, когда он придет. Договаривались к шести. Еще только четыре… да и придет ли вообще.       Тут в дверь тихо постучали. В душе Америки громыхнула ядерная бомба. В звенящей тишине и темноте, оглушенный, на ватных ногах, словно во сне он, казалось, целую вечность шел открывать, хотя до двери было всего десяток шагов.       «Ваш заказ, господин Джонс», — это оказался, вовсе не тот, кого он так отчаянно ждал почти полвека. Альфред как пришибленный принял у курьера пакеты из ресторана.       «А что если не придет? Если обманул? Ослушался?»       Альфред думал прошлой бессонной ночью и над таким вариантом. Вначале он не воспринимал его всерьез. Ну не самоубийца же на самом деле Россия? Да, их договор – ущемление этой дурацкой его упрямой гордыни. Сам виноват! Но где гордыня, а где жизнь, целостность и неделимость?       Однако когда до условленной встречи осталось всего полчаса, такой вариант уже не казался нереалистичным. И у Америки был и план, и инструменты, как добиться обещанного в таком случае разрушения непокорной страны:       «Дальный Восток отойдет Китаю и Японии, Сибирь и Урал станут самостоятельными, но слабенькими республиками, по типу Казахстана. Что-то достанется скандинавам, что-то горным республикам, и останется всего-то небольшая европейская часть…»       Альфред нахмурился в тяжелых думах.       «Маленькая европейская часть… Непокорная, клыкастая, вооруженная до зубов маленькая европейская часть, готовая снова возвращать свои владения… Они действительно очень похожи с этим его драгоценным Байльшмидтом. Придется ли так же превратить его в бесправную область в составе какого-то государства… Он мог бы стать идеальным воплощением холодной Аляски, стать навечно моим…»       Альфред, расставляя на столе блюда, не успел обрадоваться этой блестящей идее, потому что в дверь снова постучали. Не как в первый раз трижды и робко, а отчетливо и громко. Всего один раз. Затем дверь открылась и в гостиную вошел Брагинский. Альфред забыл, как дышать.       Он был здесь, настоящий. Но все это померещелось американцу сном.       — П-привет, — поздоровался по-русски американец. Вокруг Ивана кружилась бледно-лиловая вуаль невидимой вьюги, так, что и подойти к нему было страшно.       «Я же не какой-то трепетный прибалт, чтоб так перед ним трястись! Я победил, и вызвал его для оплаты компенсаций, я здесь хозяин положения, это он должен бояться и трепещать!» — подбодрил сам себя Альфред. И натянул фирменную улыбку во все белоснежные зубы.       — Присаживайся, вот из лучшего ресторана заказал, я не знаю, что ты любишь, заказал и пиццу, и этот твой борстчщ, и паэлью, и стейки из семги… вино или шампанское? Есть виски…       Россия даже не взглянул на сервировку. Он не отрывал колкий и зоркий взгляд от лица американца. Хотя и тоже криво улыбнулся:       — Я не на ужин к тебе приехал. Забирай свои псевдо-контрибуции, и на том распрощаемся.       Секунда. Альфред обрадовался такому повороту, так как было бы действительно трудно сидеть за столом друг напротив друга, выпивать, закусывать, вести светские беседы под прицелом глаз вожделенного России. Иван несомненно бы кривил учтивую улыбочку, а в его застывшем взгляде читалось бы, что он мысленно уже пытает американца паяльником. Америка передернулся. Но на второй секунде вдруг подумал, что зря он вообще затеял все эти глупости. Вот он, Россия, только руку протяни, да возьми. Но как решиться, как прикоснуться, когда на тебя смотрит великая, мудрая и древняя держава.       «Как будто Мадонна к школьнику зашла. А он, рукоблудивший на ее плакат месяцами, теперь говорит в ужасе: «Тетенька, может ты домой?» Ну что я в самом деле, как сосунок!»       Америка расхрабрился, собрал всю природную наглость, отчаянно подошел к России и твердо сказал:       — Идем в спальню.       Иван пошел за ним в темноту соседнего зала. Там сразу лег на кровать и спросил, как и в чем не бывало:       — Мне раздеться или как?       Вид русского и его слова вдруг пробили Альфреда молниями, такая простая фраза накрыла внезапным сильнейшим возбуждением, так, что органы скрутило томительным узлом. С сознания спала мистическая пелена морозной ауры. Америка в одно мгновение кристально чисто осознал, что все происходило на самом деле. Торнадо в душе американца стремительно набирали мощь и силу, и окончательно заглушили суеверный страх и смятение, когда он приблизился к обожаемой цели и прошептал:       — Не надо. Я хочу сам.       Альфред скинул небрежно свой дорогущий пиджак и галстук на пол, закатал рукава рубашки и стоял теперь на коленях над Россией. Он прикоснулся к военному воротнику-стойке, но не посмел. Опустил руку ниже, круговыми движениями сквозь форму погладил живот русского, сминая жесткую ткань. Еще ниже, медленно провел по бедру вдоль алой широкой полосы лампас вниз, и еще медленнее снова к поясу. Он мог на правах победителя сделать с ним все. Наконец-то!       «Поставить его в колено-локтевую… вжать головой в подушку кверху задницей… нагнуть на столе или возле стены… или смотреть в его лицо, глядеть как сорвется с него это равнодушие, как приоткроются чувственно губы, как изломаются тонкие холодные черты, что кажется сплошь выточенными из льда и железа».       Америка сел на кровати, не отрывая взгляда от своего невероятного приза.       — Сядь ко мне на колени, — прозвучал хрипловатый приказ.       Россия подчинился, его ноги оказались по обе стороны от бедер американца. Альфреда снова залила волна дрожи. Он так близко! Представить такое было невозможно даже в самой безумной фантазии. Этот смелый и горделивый русский, этот коварный враг, еще вчера державший в крепкой хватке половину мира. Он все еще опасный — упрямый Иван не растратил ни капли духа сверхдержавы. Это чувство пьянило.       Телу Альфреда уже давно стало тесно в брюках. Он требовательно и все более грубо ласкал Ивана, сгорая дотла от предвкушения. Он расстегнул его ремень со звездой на пряжке и кобурой с пистолетом, бросил на свой пиджак, запустил руку в военные зеленые брюки. Русский реагировал… никак. Абсолютно. Дыхание его от откровенных ласк не сбилось, возбуждении не налилось.       «Проклятый своенравный имперец! Всегда им был и останется! Все принимает в штыки. Даже потрахаться с ним — все равно борьба!»       Америка разозлился в своем бессилии, осознавая, что Иван никогда не будет послушным европейцем на его поводке, лучше пустит пулю себе в лоб, чем будет плясать под чью-либо дудку. А еще лучше пустит не пулю, а ядерные подлодки к американским берегам, лишь только чуть окрепнет от пережитых ударов и потерь. Альфред неосознанно и требовательно ласкающий спину России, обжигающий его шею тяжелым дыханием вдруг грубо толкнул его обратно на кровать.       Американец предчувствовал, что завтра, уже прямо завтра, будет снова борьба, нужно будет снова без сна и отдыха следить за северным владыкой. Вернется этот бесконечный непокой, и мысли о прошлом, что оставило вместо победного триумфа только горечь и сожаление, и о туманном будущем, где уже он сам быть может падет сраженный, прижатый к эшафоту русским сапогом. И уже сейчас ясно: Россия его не пощадит. И еще… жалящее в разы больнее: Россия никогда не будет любить его.       В крушении всех надежд, несмотря на всю ярость, ревность и безысходность, Америка трепетно коснулся холодных тонких губ первым поцелуем. По спине Альфреда пробежала электрическая волна мурашек, в одном миге от такой непознаваемой, опасной и желанной близости. Руки американца запутались в прядках цвета пыльного серебра, на ощупь они — словно мягкий холодный шелк. Альфред до смерти мечтал прикоснуться к России, отдал бы полжизни за один поцелуй неприступного и гордого князя зимы. А Россия не отвечал на поцелуи. Сердце Америки пылало, освещая лишь пустоту.       Альфред, замирая, с дрожью в руках занялся пуговицами советской формы. Освободил от грубой ткани грудь Брагинского. Кожа словно из тончайшего бархатного фарфора. Бледно-розовые соски, как жемчужины. Вся исходившая от россиянина льющаяся нежная прохлада, как студеный ветерок в палящий полдень, притушила ярую боль от всех старинных обид и остудила жгучее желание сейчас же изорвать самого любимого врага, оставить шрамы и царапины на восхитительном мраморе его тела. Захотелось быть с ним сейчас крайне нежным…       Глаза русского от легчайших прикосновений заволокло снежным мягким туманом, его руки наконец-то обвили шею американца, притянули к себе, дыхание стало рваным и быстрым, он вскинул бедра, помогая стянуть с себя форму, и тут же закинул ноги на талию Альфреда.       — Нимм михь… йетц… зай ин мир, либе…       — Ваня… Боже… — прошептал в сладостном исступлении запутавшийся уже во всем на свете от своей пьянящей похоти американец.       Секунда раз… два… три…       Осознание…       Он сказал это на немецком…       Он сказал это не ему.       Сердце Альфреда остановилось и окончательно разлетелось на клочки. Он, как ужаленный, резко сел на кровати.       — Ах ты тварь! Еще хуже, чем пишут про тебя в Нью-Йорк Таймс!       Россия тоже сел напротив. Недосягаемый, обнаженный, очаровательно прекрасный и… злой. С коварными лиловыми огоньками на дне глаз.       — Ну прости, ты же не выдал мне текста на английском, пришлось импровизировать, — злораднейше мромурлыкал он с коварной улыбкой, словно ожидая детонации хитро подкинутой гранаты.       На нее американец сдуру налетел, подорвался и теперь горел. Не любовью и страстью, теперь свирепой и лютой ненавистью.       — Заткнулся! — крикнул он и отвесил русскому пощечину. — Вы все — шавки на моих поводках! Захочу — выебу любого, сегодня тебя, завтра Францию, Германию или Румынию. Но ты будешь навсегда моим самым любимым наложником за свою дерзость. Я буду иметь тебя без очереди и до потери пульса при любой возможности, пока ты действительно по-настоящему не полюбишь меня! И ты полюбишь, будешь таскать мои джинсы, хлестать мою колу и слезно просить меня отодрать тебя по-нежнее!       Россия сверкнул фосфорическими глазами, словно фиолетовое ледяное пламя, и рассмеялся громко, демонически. Альфреду показалось, что он на дне преисподней.       — Ебалка выросла, осталось мозги отрастить.       Бешеный американец схватил с пола кобуру русского, в одно движение достал «ТТ», со всей силы стукнул Ивана рукояткой в плечо, так что тот опять свалился на простыни, навис над ним, словно степной огромный орел, готовый пустить когти в добычу. Америка приставил пистолет к губам россиянина.       — Рот открыл, иначе не досчитаешься зубов!       Под дулом пистолета Ивану пришлось подчиниться.       — Вот так. Будешь держать ствол во рту пока не кончишь, раз такой говорливый! — Альфред бешено сверкающий глазами снял пистолет с предохранителя. — Будь умницей, предупреждаю: одно твое неверное движение и твои рассуждения о моих мозгах превратяться в кровавую кашу твоих собственных на этой подушке. Обыкновенный суицид, и мне ни черта за это не будет!       Не отпуская пальца с курка, Америка с яростью целовал лицо, шею, плечи и грудь русского, другой рукой порывисто и болезненно сжимая шарил по его телу, зажал в руке член и бесцеремонно начал быстрые движения вверх-вниз. Брагинский вдруг снова возбудился, застонал так жалобно, будто сквозь крик и рыдания.       — Чертов милитарист, тебя, значит, так возбуждают пушки! Тогда у меня есть для тебя и вторая, — кровожадно и нервно хохотнул Америка, вынимая из своей кобуры «Магнум».       Иван отчаянно засопротивлялся, схватил руки Америки, пытаясь вырвать у него револьвер. С пистолетом во рту, угрожающим выстрелом, это плохо получалось. Америка подцепил с пола советский ремень и одной рукой, помогая себе зубами, стянул руки России, вытянул вверх и просунул массивную бляшку сквозь сеть узкой решетки изголовья.       — А теперь не дергайся и получай удовольствие.       Холодный металл пистолета коснулся кожи, словно обжег. Иван зажмурился и постарался расслабиться, когда дуло револьвера вошло в его тело. Америка с похотливым оскалом начал поступательные быстрые движения. Глаза Альфреда ярко и победно блистали темным огнем, из ясно-голубых они превратились в дымчато-синие, почти черные из-за расширившихся зрачков. От всей своей власти над давним врагом, над безответно любимым Россией он сам уже был на грани оргазма. О, это пьянило сильнее любого наркотика! От всей этой грязной сцены член Америки пульсировал сильной ноющей болью, исходил влагой. Он старался как можно сильнее и больнее врываться пистолетом в обожаемое тело, лишь бы вырвать из глотки русского крики и мольбы о пощаде.       — Кричи, сука, тебе же больно! Давай умоляй меня, и я быть может сжалюсь!       Но Иван мужественно молчал под пытками в лучших традициях своих партизан. И вскоре Альфред наигрался.       — Я догадывался, что ты далеко не невинная страна. Но не знал, что настолько! Как жаль! Лучше бы принес ружье, — упивался властью Джонс. — Ну довольно. Потом еще попрактикуешься со своим вторым таким же милитаристом. Если выживешь.       Он отбросил револьвер и приставил головку к такому желанному и податливому телу. Он обнял Ивана за талию и до скрипа сжал зубы, с напором, а затем с легкостью проскользнул внутрь до основания одним длинным влажным толчком. Тесно и горячо. Россия надрывно застонал сквозь дуло своего «ТТ», и Америка ответил ему болезненным глубоким рыком. Слишком уж остры ощущения. Изумительно горячая, тугая задница, сжимающаяся вокруг каждого дюйма его члена.       Он трахал русского упоенно, умело направляя свой член, оставляя поцелуи на его холодной коже, посасывая его затвердевшие соски. От той силы, с которой американец снова и снова входил в любовника, изголовье кровати с жалобным звоном билось об стену.       Альфред поскуливал, оглушенный своим удовольствием. Он все еще держал Брагинского за бедра, его сердце гулко отстукивало, эхом отдавалось в самом горле, каждый раз, когда он отстранялся и входил снова.       Пушистые ресницы России слиплись и засеребрились в блеклом свете светодиодов от влаги, всего одна единственная слеза медленно поползла к платиновому виску.       Иван кончил, его тело туго сжалось вокруг члена. Альфред сделал два глубоких толчка, и излился следом. Но не собирался останавливаться — его семя наполнило русского до предела, пока Америка не почувствовал, как оно уже выплескивается из него под слабыми попытками американца втолкнуть член еще глубже меж окаменевших бедер.       Спустя всего несколько минут Россия попытался сползти с кровати, Америка схватил его за руку в испуганном порыве.       — Я не отпускал тебя. По договору до рассвета ты принадлежишь мне.       Иван посмотрел на него мутным болезненным взглядом и уронил голову на плечо американца, теряя сознание. Альфред бережно обнял его и с силой зажмурился, скрывая изо всех сил беззвучный вой и рыдания. Скоро эта ночь пройдет. Уже завтра воспоминание о том, что Россия, это сокровище тьмы, был в его объятиях, отдавался ему, покажется сном.       «Ванечка, трудное счастье мое, прости меня, я не хотел так, никогда не хотел. Но как мне тебя удержать, как отобрать у проклятого пруссака? Хоть убей его, хоть расчлени. Бесполезно! Он и призраком встанет меж нами. Но я сдержу обещание, отпущу тебя на волю. Я ведь тебя…»       Мысленный вопль оборвался в голове Америки. Сам Альфред впал в тяжелое бессознательное забытье. Он так и не успел сказать своему извечному врагу самого главного слова.