Вороные коники

Красна ложка едоком, а лошадь ездоком.

Русская народная пословица

Весна в тот год выдалась такая скорая да солнечная, что даже в покоях теплолюбивого государя оконца были приотворены, а ставни и вовсе убраны, отчего комнаты были расчерчены вытянутыми, сияющими в свете дня редкими пылинкам, ромбами. Лик Ивана Васильевича, также солнцем приукрашенный, нынче тоже казался мягче обычного. Царь стоял у окна, что выходило на широкий и зазеленевшийся уже двор его Слободского дворца и думал о том, что и душа его будто листвою молодою покрывается там, где много лет были одни сухие, голые ветви, покореженные горем. То, что сперва казалось ему невообразимым, вдруг стало нынче яснее ясного. «Как юнец безбородый, ей Богу!», — государь улыбнулся мыслям своим, огладил бороду в задумчивости. Птицы звонко щебетали, завлекая пестрые свои парочки, чтоб вить гнезда и выводить птенцов — жизнь струилась в растворенные окна. «Как это я раньше не примечал того? Будто под толщей воды жил и ничего не слышал», — размышлял царь. Внезапный стук в дверь потревожил его, улыбка вмиг погасла, словно огонек свечи задуло резким порывом ветра. — Войди, — молвил он громко, голос его при том был привычно суров и холоден, что северные ветра. — Царь-батюшка, Иван Васильевич, — низко-низко склонился боярин молоденький, что казначею Пивову служил, рукава его длинные волнами упали на пол. — Долгая лета правлению твоему! — Не томи, Андрейка, говори почто пожаловал, — отмахнулся от вежливостей его государь. — Опись провели? Списки составили, что просил я давеча? — Делается, государь, — тише и испуганнее пролепетал боярин, не смея даже до конца разогнуться. — Я… по другому вопросу, царе. — Ну не мычи как корова тельная, время мое побереги, что за дело? — государь и так на гнев скор был, а уж смущения эти невместные и вовсе его из себя выводили. — Прибыл заказ твой, аргамак вороной, в ночи доставили, — робко молвил Андрейка. — Вот как, — тон государя мягче стал, губ коснулась слабая улыбка. — Видал ты его? Добрый жеребец? — Видал, батюшка-государь, лучшее не встречал коня еще в жизни, воистину царю одному на таком скакать и должно! — не умея скрыть восторга, отвечал Андрей. Лошади на Руси всегда ценились, а уж любимцы Ивана Васильевича — трухменские кони — и вовсе были на вес золота. Каждый о таком мечтал, да не каждый получить мог — хоть дарил государь конями приближенных щедро, да все не такими, как тот, которого Андрей Петрович встретил. — Царю, — повторил Иван Васильевич, усмехнувшись отчего-то. — Ну-ну! Нынче где? Готов к смотринам? — На конюшне твоей, царе, готов, тебя лишь дожидается, — довольный тем, что хоть тут может желаемый ответ дать, молвил юноша. — Проводить тебя, батюшка? — Нет, ступай, Андрей, теперича, сам сойду скоро, — задумавшись о чем-то, проговорил Иван Васильевич, жестом отпуская слугу, что снова низко поклонился да тихо вышел. Спустя совсем немного времени государь всея Руси, набросив на плечи тяжелую шубу багряного бархата, шитую золотыми нитями да подбитую черными почти соболями, вышел из покоев своих и в сопровождении молчаливого караула направился на опричный двор, где недавно пополнившееся верное его войско училось обходиться с саблей и луком. Вкруг широкого, утоптанного и посыпанного чистой соломой двора черным кольцом стояли слуги государевы, наблюдавшие за происходящим на их глазах сражением. Мужики были возбуждены и взлохмачены, на некоторых кафтаны были распахнуты, иные вовсе стояли в одних рубахах. Толкая друг друга локтями, они что-то изредка выкрикивали, но все больше шептались, не отводя взоров от двух фигур в центре поля. Одна из них, высокая и широкоплечая, двигалась угловато и рвано, будто рубя топором в бессильной злобе, да все ж не доставая противника. Вторая, поменьше да поаккуратнее, скользила по кругу с грацией черной пантеры, приметившей себе добычу и теперь решительно и неотступно преследующей ее. То был Федор Басманов, юный царский воевода и государев полюбовник, что вызвался нынче тренировать новобранцев. Личико его пригожее было серьезно и сосредоточенно, глаза глядели холодно и цепко, пухлые губки сошлись в жесткую линию, и никто бы теперь не осмелился назвать его Федорой Царской, даже не смотря на жемчужные капли бабьих сережек, что колыхались в его темных кудрях, растрепавшихся и рассыпавшихся по его щекам и лбу. Увлеченные тренировочном поединком, опричники не сразу приметили тихое появление великого государя, с какой-то неясной самому ему пока гордостью наблюдавшему за Федором. Нравилось Ивану Васильевичу видеть Федю в деле да отмечать, как ладно он саблей владеет. «Не зря мальчишку чином воеводским пожаловал», — думал он, припоминая, как взбудоражила эта новость боярство — не желали мужи военные принять того, что юнца малолетнего им вровень царь ставит. «Молчите, неблагодарные! — вскричал тогда Иван, посохом ударяя об пол. — Самодержцу решать кого и каким чином жаловать, а вам, псы, подчиняться! Ивашко Петрович в 12 годов войском командовал, брата из застенок польских вызволяя! И коль сказал царь ваш, что воеводой будет Басманов младший, так тому и быть!». Вдруг кто из мужиков приметил государя, склонился низко в пояс, толкнув соседа, и через мгновение уж все собравшиеся гнули спины пред великим самодержцем. Поклонился и Федор, а после выпрямился грациозно и поглядел на царя полным такого неподдельного обожания взглядом, что Иван Васильевич едва сдержал улыбку. Мальчик юный никак не умел скрыть своего отношения ни в Москве, ни уж здесь, в Слободе, вознесенный государем на немыслимые для юнцов высоты и разбалованный им же донельзя. — Делу ратному обучаешь людей моих, Федор Алексеич? — спросил государь, делая несколько шагов из своего укромного местечка, откуда любовался он мальчиком. — Скорее гляжу, чего ужо умеют, царе, — улыбнулся Федька, утерев вспотевший лоб рукавом бархатного кафтана да махнув Демке, чтоб подал воды. — И каков вердикт твой, воевода Басманов? — в глазах Ивана вспыхнули на мгновение приметные одному Феде смешинки — нарочно он того так величал пред войском, знал, что Федьке то приятно, да не сдерживал гордыню его и так непомерную. — Хороши ратники, государь, потренироваться надобно им еще маленько, а так… послужат тебе верно! — щеки Федины и так пылали от упражнений, но теперь и вовсе расцвели маками, а дыхание снова сбилось, теперь уж не от боя, а от близости подошедшего к нему царя. — Добро, — кивнул Иван, да молвил, поворотившись к Грязному, что тут же на дворе стоял, — Василий Григорьич, подмени Федора Алексеича, дело у меня до него есть на конюшне неотложное. Идем, — бросил он Федьке и, развернувшись, зашагал к царским конюшням, не глядя зная, что Федька следует за ним на шаг позади. — Глядел ты? — спросил тихонько Федька, пока они шли через солнечный двор, подходя ближе и вглядываясь в профиль Ивана. — Взглянул, да коротко, — отмолвил царь. — Понравилось? — спросил кокетливо Федька, бросив на царя взгляд из-под ресниц. — Чего понравилось? — деланно не понял государь, играя с Федей, как кот с мышонком. — Я! — растерянно протянул Федя. — Ах ты! — усмехнулся государь, остановившись и поглядев в лазурные глазки. — Понравилось. Федька расплылся в улыбке — на круглых щеках его появились трогательные ямочки — да понизил очи чуть смущенно, а потому не приметил, какими жадными очами обвел Иван Васильевич его стан. — А на конюшню для чего идем? — спросил он, переменяя тему. — Коня привезли нового, поглядеть желаю да тебе показать, — царь снова пошел, и Федька поспешил вслед. — Коня, — повторил он с улыбкой, любил Басманов животинок, об чем Ивану Васильевичу было ведомо, а потому водил он Федьку на зверинец в Москве и для него одного потехи с медведями устраивал. — А чего за конь? — Аргамак, ну поглядишь сейчас, обожди, — привычка задавать бесконечные вопросы, оставшаяся у Феди с детства, государя только забавляла, и он улыбнулся вдруг, как улыбался только с Федором. — Терпению тебя, Феденька, учить и учить еще. Федя на то только фыркнул и новый вопрос озвучил: — Уж не от Стефана Батории ли в дар? Ляхи эти как лисы хитрые! Кабы не троянскай! — Не от него, — государь усмехнулся Фединому сравнению, не зря он, стало быть, Федору книги умные читает, что-то и в его красивой головке задерживается. — Не дар то, а заказ мой. И минуты не прошли в тишине, как Федя спросил вдруг, не умея утерпеть и дождаться встречи: — Вороной? — Вороной, — кивнул Иван. — Опричный коник, — хихикнул Федя — по уставу у войска царева кони темных мастей быть должны были, но Басманов и тут выделялся — скакал на своем сером в яблочках Витязе, не желая пользоваться конями из государевой конюшни. «Не можно так, — упорствовал Федя в разговорах с отцом, — на своем токмо буду! Может мне еще из миски общей щи хлебать прикажешь?». Наконец дошли до конюшни — пахнуло конским волосом, свежим сеном и мокрым овсом — где выстроились уж царедворцы из конюшего и казенного приказов во главе с дьяком Пивовым, что первым бросился кланяться царю не смотря на немалую свою дородность и почтенные лета. Пока тот рассыпался в похвалах государеву новому приобретению, Федька, что стоял подле Ивана, нетерпеливо переминался с ноги на ногу и тихонько вздыхал, чем веселил государя неимоверно. Когда с церемониями, поклонами и целованиями государевой руки было, наконец, покончено, вошли в конюшню: свет яркими квадратами падал на посыпанный соломой земляной пол, из денников высовывались любопытные морды скакунов, поводящих ушами и шумно выдыхающих бархатными носами теплый воздух, конюхи толпились пестрой толпой, удерживая под уздцы виновника сегодняшнего переполоха — вороного, тонконогого, высокого аргамака, что недоверчиво косился карими, чуть раскосыми на азиатский манер, глазами и встревоженно дергал острыми ушами. Черная шкура его сияла в свете теплых солнечных лучей, хвост был вычесан так гладко, что казалось, в конском волосе можно было увидеть свое отражение, а грива сплетена была в свободные косы, переплетенные алыми лентами с золотым шитьем. — Добрый конь, — довольно молвил Иван Васильевич, обойдя жеребца кругом несколько раз да похлопав по шелковистым бокам. — Нравится тебе, Федя? — спросил он с той особой интонацией, с коей обращаются к женушке в рядах, а не к слуге своему при боярстве высоком. — Дивный конь, батюшка! — Федька глядел на скакуна по-детски восторженным взглядом, как смотрят дитяти на игрушки на ярмарке, прежде чем затребовать купить. — Ну и славно, государь тебе коня жалует, Федор Алексеич, за службу твою верную да заслуги перед царем твоим, — улыбаясь одними глазами, молвил Иван Васильевич, едва удерживаясь от улыбки настоящей — Федька даже дышать перестал и глядел изумленными, широко распахнутыми голубыми глазками, а после грациозно опустился, упал почти, на колени перед Иваном и припал губами к его руке, целуя, прижимаясь щекой и снова целуя, забыв будто о том, что у сцены этой есть наблюдатели. — Благодарствую, благодарствую, свет мой, государь мой, Иван Васильевич! — лепетал Федя, глядя царю в очи снизу вверх, как ангелы глядят на Господа. По стоящим тут же царедворцам пронесся тихий шелест: то бояре, пораженные дерзостью Федоровой да щедростью государевой, переглядывались украдкой, не смея промолвить ни слова — уж ни одного дурака казнили за то, что о Басманове судачить посмел. — Ну будет, будет, — государь легко огладил Федьку по щеке, а после поднял, взяв за подбородок. — Мальчик мой ласковый, — очень тихо, так, что только Федя и услыхал, молвил царь. — Ну, иди, знакомься. — Можно? — также тихонько спросил Федор и, получив едва приметный кивок, поворотился к коню, будто кудесник, извлекая из кармана кафтана кусочек соли и протягивая на раскрытой ладошке новому питомцу. — Угощайся, — ласково молвил он, когда ладонь его обдало теплым дыханием, а через секунду раздался задорный хруст. — Вкусненько? Знаю, что вкусненько, — тихо приговаривал Федька. — Звать как? — спросил он громче, глянув на конюхов, но те только развели руками да склонились низко: — Нет имени покамест, боярин. — Не можно животинке без имени, — Федька поглядел на царя, что с едва приметной улыбкой, коию сдержать он был более не в силах, наблюдал за происходящим: — Ты хозяин ему, тебе и нарекать. Федька разулыбался так, словно ему второго аргамака даровали, да поглядел на коня снова, оглаживая по морде, что с бесцеремонным сопением пыталась проникнуть в его карман, приметив источник лошадиной радости. — Как ты нетерпеливый, — усмехнулся царь. «Как Басмановы все наглый», — подумали бояре. Федька только заливисто рассмеялся, давая коню очередной кусочек лакомства и трепля по шелковистым щекам. — Вихрь нареку тебя, — сказал он наконец, снова на царя взглядывая, будто каждому своему слову одобрение желая получить от самого важного в мире человека. — Ладное имя для коня, — кивнул Иван, ему приятно было, что по душе пришелся Феденьке его подарок. Давно уж он задумал то, да все искали подходящего, и вот нашелся наконец. — Что ж, Угрим Львович, ступай теперича, есть тебе чем время скоротать, документа жду не позднее вечера, — царь глянул на Андрейку, что здесь же был, насмешливо, а после на самого Пивова, да много строже. — Прослежу, чтоб все готово было, царь-батюшка, — казначей поклонился низко, рукава его длинные вишневой камки, что и так по полу лежали, совсем растеклись вкруг хозяина. — Все ступайте, человеку православному во славу Господа трудиться надобно, а лености предаваться греховно и развратно, — государь взмахом руки отпустил подданых своих, и царедворцы, отвесив поклоны поясные низкие, вышли один за другим из конюшни. — За дверью дожидайтесь, — бросил царь караульным, и те, переглянувшись, не желая государя своего одного оставлять, все ж исчезли за дверью. Федька, конем увлеченный, не приметил, как конюшня скоро почти совсем опустела. Он все гладил длинную шею и бархатный нос да ласкал коника меж ушами, припоминая, что царь ему об аргамаках рассказывал. То была любимая порода Ивана Васильевича, а потому много Федька знал ужо об них — что ход их плавный, будто парящий над землею, потому что рождены они в пустыне и приучены по пескам скакать, что быстры и выносливы, и даже раненными всадника с поля брани выносят и что нравом горячи, а потому не каждому покоряются. Припомнилось вдруг, что на таких персидские цари скакали во главе своей армии, покоряя все новые и новые земли. Но более всего нравилось Феде, что конь этот, ежели уж кому подчинялся, другого всадника не признавал и верен был до самой смерти, то был не просто конь, но боевой товарищ, не вещица чудная, но друг преданный. — Поладили, гляжу, — тихий голос царя раздался у самого Фединого уха, и тот вздрогнул от неожиданности. Федьке захотелось шагнуть назад и прижаться к возлюбленному своему государю, сердце его вдруг пропустило удар, как делало это всякий раз, когда Иван Васильевич бывал так близко. Легко читая Федины чаяния не по лицу его даже, но по сбившемуся дыханию, царь бросил холодно, — вон пошли, — и конюхи поспешили убраться, сперва склонившись так низко, что коснулись лбами земли. — Ты всех отпустил, — Федька с хитрой улыбкой обвел взглядом помещение, а после обернулся и обвил руками Иванову шею, привычно уж повисая на сильной и высокой фигуре царя, недостижимой для всех, кроме Федора Басманова. — Я так люблю тебя, солнце мое ясное, — выдохнул Федька, прижимаясь теплыми губами к Ивановым губам, целуя нежно, отдающе, по-детски порывисто и по-холопски покорно, впуская властный язык в свой рот, подчиняясь государю своему без малейшего сопротивления, дозволяя сжимать себя в объятиях до реберного хруста, до потери дыхания, находя в том странное наслаждение, желая и вовсе раствориться в этих руках. Федька как раз тихонько застонал, прижимаясь еще теснее к своему полюбовнику, когда лошадиная голова уперлась ему в спину — прижав к царю так тесно, как сам бы Федя едва ли смог прижаться — а после требовательный фыркающий нос ткнулся сперва в их слитые поцелуем лица, а после бесстыдно зажевал полу Фединого кафтана. — Ты это прекрати, — засмеялся Федька, вырывая бархат из лошадиного рта. — Ты всю соль слопал ужо, нету больше, — веселился он, проверяя карманы. — До чего неуемный конь мне достался, — Федя поворотился к государю. — Как никто понимаю твои сетования, Феденька, — усмехнулся царь, а после расхохотался так задорно, как не смеялся уже много лет. — Каков поп, таков и приход! — добавил он, чем премного смутил Федьку, в задумчивости наморщившему нос — не всегда Федор Басманов понимал своего государя. — Сюда ступай, — Иван подтолкнул Федьку в пустующий нынче денник — видно Вихрь там дожидался встречи с хозяином — и захлопнул за ними невысокую дверцу. Шурша золотящейся в пролившемся в окно свете соломой, густо устилавшей пол мягким ковром, Федька прошел к дальней стене и облокотился спиною о чуть шершавое, нагретое солнечными лучами дерево. Государь со зловещей медлительностью двинулся ему навстречу — так гроза летним днем накатывает на ржаное поле — неизбежно, неотвратимо, неминуемо: поздно бежать, остается только глядеть. Зачарованный Ивановым взором, Федька не смел отвести очей, не смел шелохнуться, готовый покориться всему, исполнить все, чего бы царь ни пожелал нынче. Он протянул Ивану навстречу руки, снова обнимая широкие плечи, зарываясь пальчиками сперва в соболий воротник, а после в государевы волосы, осыпая короткими поцелуями его лицо, трогательно привстав на носочки и прикрыв от блаженства очи. — Мой государь, — шептал Федя между поцелуями, словно проверяя границы дозволенного, — мой… мой… мой… — Наглец, — ласково молвил Иван, беря полюбовника за щеки, обрывая поток Фединых нежностей и притязаний на его царственную персону, касаясь приоткрытого рта колючим, собственническим поцелуем. Попеременно прихватывая губы полюбовника зубами, государь напористо вылизывал жаркий рот, ловя Федькины стоны, как если б то были капли березового сока. Натешившись губами, Иван жадным поцелуем приник к белой шейке, оставляя приметно розовеющие следы, попутно бесцеремонно распахивая опричный воротник, выдергивая гладкие пуговки из петлиц. — Царенька, — простонал Федя, судорожно хватая ртом воздух, когда горячий язык проскользил по его горлу, — я ж после боя, мне в мыльню надобно, — вопреки словам своим, он прижимался к Ивану так тесно, что тот едва мог просунуть руку меж их телами, чтоб расстегнуть очередную пуговку. — Опосля помоешься, — царь одним слитным движением оторвал Федьку от стены да подтолкнул, без слов веля опуститься на колени. Федя покорно скользнул к его ногам. Глядя из-под ресниц, улыбнулся лукаво, облизнул нарочито медленно пухлые зацелованные губки, попутно спешно развязывая государев кушак да расстегивая пуговицы кафтана. От возбуждения, пальцы у Федьки дрожали и совершенно не слушались, он опустил наконец искусительный взгляд, сосредотачиваясь на платье, и вздрогнул, когда уверенные пальцы пришли ему на помощь. — Прости, — тихо прошептал Федька, заливаясь румянцем, не укрывшимся от внимательного взгляда потемневших уж от предвкушения глаз. — Глупенький, — также тихо промолвил царь, убирая прядь Фединых мягких кудрей тому за ухо, обеспечивая себе лучший обзор. От этого заботливого жеста у Федьки остановилось на мгновение сердце, чтоб опосля оглушительно удариться о ребра, разбиваясь вдребезги. Совладав, наконец, со всеми тесемками и завязками, Федька прижался щекой к горячей, возбужденной плоти, попутно покрывая влажными поцелуями самый низ государева живота, вдыхая запах любимого мужчины и вздыхая при том совершенно бесстыдно. Прикрыв глаза и склонив пригожую головушку чуть набок, Федька медленно прочертил языком к основанию и обратно, повторил путь свой влажными губами, не открывая рта, дразня и играя. Распаленный этой картиной, государь нетерпеливо и властно сжал в кулаке Федины кудри, направляя его хорошенькую головку в правильном по его разумению направлении, и Федька покорно раскрыл ротик, безропотно подчиняясь, позволяя государю входить в теплую бархатную влажность до сбившегося дыхания и до непрошенных слез. Двигая бедрами и одновременно притягивая навстречу им Федькину голову, Иван погружался глубоко и жестко, упираясь в судорожно вздрагивающее от того горло, совершенно не щадя доверчиво подставленный рот. Иногда вспархивая мокрыми ресницами, Федька встречался с обжигающим до души взглядом царя, неотрывно глядящего на Федькино личико, и тогда щеки у него до боли вспыхивали, и он скоро опускал взгляд. Федины тонкие пальчики комкали подол шелковой царской рубахи, иногда хватаясь за его бедра, словно то была единственная опора в его жизни. — На меня гляди, — вдруг велел царь охрипшим от страсти голосом, чуть разжимая пальцы, не направляя уж более Федьку так очевидно, позволяя тому действовать самостоятельно. От слов этих Федю словно ожгло кипятком, он судорожно сглотнул и повиновался, густо краснея и почти лишаясь чувств от накатывающего стыда, но не смея ослушаться. Неотрывно глядя полюбовнику в глаза, Федька крепко обхватил государев член заалевшими губами и медленно заскользил по нежной коже, лаская попутно языком, то выводя самым кончиком тонкие линии, то вылизывая широкими, мягкими движениями. Подернутый пеленой непролитых слез, мир плыл и качался, и Федьке казалось, что от падения его удерживают только глаза напротив. Смущение, сперва охватившее юношу, медленно таяло, растворялось в государевом взгляде, уступая место бескрайнему возбуждению, и Федька сладко застонал, словно бы не он ласкал государя своего, но он его. Внезапно Иван прервал Федины старания, отодвигая его кудрявую головушку, не то чтоб резко дергая, но до боли натягивая шелковистые локоны, что все еще держал в своей ладони. Федька растерянно захлопал ресницами, глядя на царя полным непонимания взглядом, словно спрашивая очами лазурными: «Что не так я сделал?», обводя и без того влажные губы гибким языком. Жадным, страстью пылающим взором государь оглядел лицо полюбовника: взгляд с поволокой, ресницы слиплись мокрыми стрелками, брови темные, соболиные в вопросе немом взметнулись, губы яркие припухли и чуть потрескались в самых уголках алыми тонкими линиями, щеки зарумянились, что яблоки спелые августовские — искушение бесовское, ангелом обернувшееся. — Продолжай, — не молвил, выдохнул Иван Васильевич. Федька, взгляд не отводя, уж двинул головой навстречу, да государь не пустил, по-прежнему держа его за волосы и крепко. Федя глядел недоуменно, не разумея что делать ему. — Рукою, — велел царь тем тоном, какого ни ослушаться, ни переспросить не решались во дворце. Удивленный и огорченный переменой этой, Федька все ж принялся выполнять, поглядывая осторожно на государя своего возлюбленного — доволен ли его стараниями. Иван Васильевич, наблюдавший за движениями Фединой ладошки из-под прикрытых ресниц, откинув голову на теплое дерево, был более чем доволен. Не то чтоб ему не нравился жаркий, бесстыдный рот мальчишки да его упругий, ловкий язычок, но очарованному днесь Фединым сражением, желалось ему ощутить не мягкие его, бабьи практически губы, а уверенную, натруженную до мозолей саблей ладонь — хоть и притирал Федька руки маслами заморскими, да всё хранили они следы дел его ратных. Успокоенный выражением царева лица — тот тяжело дышал сквозь приоткрытые губы, порой еще сильнее сжимая Федькины многострадальные волосы — Федя прибавил и вторую руку. Полностью поглощенный моментом, он не замечал ни как больно уж стало стоять на непривыкших коленях, ни как сильно царь стиснул пальцы, обрывая тонкие волоски на его голове, ни как любопытные кони тычутся носами в решетку, что отделяла денник от других подобных. С рычанием, что вполне могло бы принадлежать зверю лесному, а не человеку разумному, государь излился в Федькину ладонь, переводя взгляд на личико мальчика — дыхание его сбилось, Федя облизнул пересохшие губы, а после, вспорхнув ресницами и устремив взгляд свой будто смущенный государю в самые очи — Ивану при том прекрасно ведомо было, что ни капли стыда не испытывает кравчий его, а токмо наслаждение — принялся неспешно и плавно вылизывать блестящим языком перепачканные пальцы с таким удовольствием, словно то было не семя государево, а мед разнотравный. — Бесстыдник, — без всякого осуждения молвил царь, зорко следя за каждым движением ловкого язычка — шалости Федины отзывались в теле новой волной возбуждения. — Сюда иди, — дернул он Федора за плечо, когда тот закончил соромное свое занятие, прижимая властно к стене да целуя того порывисто в губы. Покуда рот государев был делом этим вельми приятным занят, руки его нетерпеливо шарили по Фединой одежде, обходя пуговицы на груди, сразу ж распахивая полы опричного кафтана и самовластно сжимая сквозь плотное английское сукно голенцов до болезненного стона. Довольный находкой своей, царь принялся распутывать узел гашника, готовый сдернуть с Федьки портки, поворотить к себе спиною и резко войти в податливое тело. Федька меж тем ерзал и нетерпеливо вжимался в государевы бедра, мешая тому неимоверно. Вдруг конское ржание заставило юношу распахнуть очи и встретиться с карими глазами Вихря, что глядел прямо на них, прижав лоб к решетчатой стене, будто понимал, что мужчины делают. — Царе, — простонал Федька, обрывая поцелуй, кладя ладошки на широкую грудь Ивана, не толкая, не смея даже и отодвинуть, а лишь робко обозначая свое желание. — Свет мой, кони глядят! Соромно как-то, государь-батюшка! — на Федькиных щеках алыми маками полыхнул стыдливый румянец, и он смущенно опустил очи долу, по-детски прижимаясь лбом к плечу царя. — То ж кони, Федька, они не разумеют, — рассмеялся Иван Васильевич. — Разумеют али нет, давай уж ввечеру, — Федя умоляюще поглядел на Ивана, и, сам вдруг испугавшись своей дерзости, вздрогнул и опустил ресницы, да прижался щекой к груди государевой, словно укрываясь заранее от возможного гнева — жизнь с Иваном Васильевичем была что движение по тонкому льду, никогда не ведаешь, когда ступишь неосторожно и с треском провалишься в темные воды, что вечностью сойдутся над твоей головой. — Не можу я так… — жалобно пролепетал Федя, прижимаясь к государю еще теснее, и Иван едва разобрал его слова, потонувшие в широком меховом воротнике его шубы. Гнев, что вспыхивал в душе царя всякий раз, как даже тень непокорности мерещилась ему, отчего-то нынче не поднимал головы, трогательное Федино смущение отзывалось в жестоком сердце странной нежностью. Ничьих чувств не щадил государь, а Федькины… Что ж, он старался! Он мог бы получить желаемое немедля, мальчик не воспротивился бы повторно, а даже если б посмел… Но Иван уступил: отступил на шаг, отпуская в самом деле зардевшегося Федю, проявляя несвойственную ему снисходительность и целуя того в лоб. — Глупенький, — качнул головой Иван Васильевич, наспех оправил платье свое, да развернулся и скоро пошел к дверям, подхватив по пути посох. Как был расхристанный, Федька вышел из денника и широко распахнутыми глазами глядел на удаляющуюся фигуру царя. Сердце Федино колотилось, что пойманная в силки пташка, и липкая тревога растекалась по телу. Государь уж взялся за ручку двери, готовый шагнуть за порог, когда Федька окликнул его спешно и взволнованно: — Царе! Иван Васильевич, обернувшись и все уразумев по Фединому личику без единого слова, улыбнулся уголками губ и молвил: — Ввечеру тебя жду, соколик мой. Велю тебе коня седлать, потешься, радость моя, а уж опосля и я потешусь, — царь хохотнул, качая головой. — Да кафтан-то застегни, — добавил насмешливо и вышел, оставляя Федю с его подарком, что уж тыкался бархатным носом в руку нового хозяина.